животных, рыб (и тот самый скелет Руфуса в изоленте) и птиц и сложила их в мешок. Двенадцать. Парень говорил, что место должно быть особенным, а ме́ста особеннее, чем самый узкий фьорд страны, в Норвегии найти трудно.
За окном – только два цвета: зелёный и голубой. Нет, был ещё третий – красный. Красные дома далеки друг от друга, далеки от чего бы то ни было: норвежцам нужно много личного пространства, – пусть это будет целая долина, стоя на которой, других построек не разглядеть. Стены от ветра покраснели сами, иначе сложно представить, кто и как сюда добрался, чтобы строить эти дома да ещё красить их. Но к каждому такому дому ведёт тропа – а значит, есть тот, кто, пусть и изредка, заходит в дом и закрывает за собой дверь.
Пассажиры метались от окна к окну, чтобы рассмотреть высокогорное плато Хардангервидда. Стоило только какому-то пассажиру задремать, как сосед тыкал его локтем, чтобы тот не смел пропускать пейзажи. Вздрогнув, пассажир открывал глаза. Красота пугает, заставляя подчиняться. Вызывая беспокойство, она заранее захватывает память и располагается в ней. Насмотревшись, пассажир снова внедрялся в спинку кресла и засыпал до следующего толчка. Сложно не заснуть, когда на пути – две сотни горных тоннелей, в которых сразу наступает ночь. Электронное табло в вагоне показывало не только время, но и высоту, на которой мы двигались. На красоту надо смотреть сверху, и в Норвегии это знают.
Чтобы не уснуть, я бродила по вагонам. Из кафетерия по поезду разлетались ароматы кофе, сэндвичей и обеденные голоса. Здесь никто не сдерживал себя, говоря в полный голос. Я взяла эспрессо и уселась за барную стойку, устроенную вдоль окон.
Поезд резал красоту на две части, и мы продолжали движение сквозь неё. Человек в таких местах неуместен, как и устроенная тут железная дорога, которой среди гор не было тысячелетиями.
– Угощайтесь.
Мужчина, севший справа, протянул мне открытую пачку печенья. В его седой бороде запуталось солнце.
– Станция Финсе. Высота – 1222 метра. Из-за экстремальных условий полярники Нансен, Амундсен и Шеклтон использовали эту местность для тренировок. Здесь снимали часть сцен «Звёздных войн». Империя наносит ответный удар.
– Это та – самая высокая – станция?
– Станция – да, но сейчас мы въедем в тоннель, где 1237 метров. Горы заставляют забираться всё выше и выше.
Незнакомец представился Олавом.
– Три раза в неделю в этом поезде. Посменно работаю. Проводник. Нам сейчас форму меняют. Мне размер не подошёл. А новую ещё не прислали.
– Привыкли к этой красоте?
– Мне больше нравится смотреть на людей, которые впервые видят эту красоту. Будь моя воля, я бы никогда из этого поезда не выходил. Люблю здешний кофе. А ты видела, какие здесь туалеты? В моей квартире в Бергене нет такой роскоши. Поезда давно стали летящими островами, в которых можно несколько часов пожить так, как ты хочешь. Хоть всю жизнь здесь живи! Никто не мешает.
– А что вам мешает жить в Бергене?
– Соседи! Они невыносимы. Каждый день то стучат, то их собака лает как чокнутая. Что можно ремонтировать уже двадцать пять лет? Стучат и стучат.
– Здесь тихо.
– А я что говорю! Нет места лучше.
– Но в поезде тоже соседа по креслу не выбираешь.
– Зато можно походить по вагонам, прийти сюда, выпить кофе. Или в туалет. А из дома – куда ты уйдёшь? Кухня и есть твоя кухня, а туалет – твой туалет. Здесь ты движешься. Едешь куда-то. Вид из окна постоянно меняется. А что я вижу из окна своей квартиры? Как соседский пёс опять гадит на мою клумбу.
– Он просто любит цветы.
– Всё в дерьме. Что он там нашёл? И сосед за ним не убирает. А когда пёс гадит, смотрит на моё окно. Понимаешь, что паразит делает?
– Он хочет, чтобы вы хоть иногда выходили на улицу.
– Нет! Он смотрит прямо на моё окно. Ждёт реакции. Но я ему этой реакции не дам! Не на того нагадил!
– Но вы уже даёте ему свою реакцию.
– Я ему устрою! Перерою всю клумбу, негде гадить будет. А что толку выходить на улицу? У меня кот есть. Старый. Нджал. Гуляет где хочет. Так я выхожу на улицу – и он делает вид, что меня не знает. Встречу его, зову – Нджал, Нджал! – а он даже головы не повернёт, представляешь? Делает вид, что уличный. Как и его эти дружки, другие коты. А как нагуляется, так сразу признаёт меня. Орёт под дверью или под окном, чтобы ему открыл. Паразит такой. Скоро Мюрдал, 867 метров. Станция открыта в 1908 году. Там можно пересесть на Фломскую железнодорожную линию. Одна из самых крутых железных дорог в мире. Тебе не надо?
– Я сначала в Берген.
– Обходными путями, значит, любишь ходить. А почему не прямо? Здесь ведь ближе до фьордов.
Проходящий мимо проводник обернулся.
– Олав? Что ты тут делаешь?
– Работаю. У меня перерыв. На кофе.
– Олав, мы же с тобой говорили об этом.
– Что мне, и передохнуть нельзя?
– Можно и нужно. Только дома.
– Почему ты меня так ненавидишь? Почему ты так ненавидишь старость?
– Олав, куда ты? Подожди. Сколько можно? Стой!
Держась за барную стойку, Олав вышел из вагона.
– В прошлом году отправили на пенсию, но ему кажется, что он всё ещё здесь работает, – пояснил проводник. – Несколько раз в неделю садится на поезд и едет. На прошлой неделе я нашёл его утром в туалете. Он там ночевал. Искали его семью, но у него никого нет. Только соседи.
В туалете светлее. Олав прав: роскошное место. Пахло неизвестными цветами. Я села на крышку унитаза и поддалась ритму поезда. Нет больше никаких костей, нет чужих голосов. Разве только тот, что рвался в закрытую дверь туалета, и мне пришлось выйти.
Вечером я добралась до отеля в Бергене и поселилась недалеко от какого-то театра. Афиша у входа анонсировала постановку «Раскольников». Родион на плакате представал усатым парнем в кроссовках и полосатых носках. В его руке, татуированной кровью, – вездесущий кофе с собой.
На ресепшн предложили подписать бумагу, что я несу ответственность за все повреждения номера. Поднявшись в апартаменты, я сфотографировала царапины и трещины, что уже были на дверце шкафа, и показала их администратору, дав понять, что нести ответственность за них не собираюсь.
Окно номера выходило на маленькую площадь, через которую куда-то торопились толпы пьяных студентов. Они кричали, им не терпелось жить. Когда стемнело, их стало совсем много, совсем громко. Пришлось спать
