нас в доме на Лонг-Айленд, чтобы сказать, что они окончательно расходятся, был памятным для меня, как и первый аншлаг на концерте Anthrax. Они говорили: «Дело не в вас, ребята. Мы вас очень любим. Но вместе мы несчастливы и должны разойтись». Я испытал огромное чувство облегчения и, честно говоря, был счастлив. Джейсона лишь интересовало, кто будет давать нам на расходы. Но больше всего мы переживали, будем ли мы видеться с отцом. Однако я вздохнул полной грудью, зная, что больше предки не будут сраться сутками напролет. Мы с мамой и Джейсоном переехали обратно в Куинс, буквально в шести кварталах от нашего прежнего дома. Лучше и быть не могло. Вдруг я пошел в седьмой класс со всеми своими друзьями из первого, второго и третьего классов. Лонг-Айленд был необычным другим миром, и теперь я был в городе, где знал всех вокруг! Мне было тринадцать, и я ездил в школу на автобусе, курил травку, бухал и слушал рок-н-ролл. Все изменилось к лучшему. Мама работала с девяти до пяти. Дома ее не было, поэтому я присматривал за братом. Мы были предоставлены сами себе. О большем нельзя и мечтать. Но я знал, что надо выбираться из этих трущоб. Я не хотел всю оставшуюся жизнь прожить в Куинсе. Я хотел сбежать и оставить след в истории.
В том же году от рака умерла бабушка по маминой линии. Для мамы это было чересчур, и у нее случился нервный срыв. Она много плакала, кричала и хлопала дверьми. Она стала больше пить. Однажды вечером отец поехал забирать ее с вечеринки от подруги, где она конкретно напилась. По дороге домой мама открыла дверь и пыталась выпрыгнуть из машины и покончить с собой. Отец продолжал рулить одной рукой, откинувшись на сиденье, резким движением успел затащить маму обратно в машину и сильно ударил ее по лицу. Она отрубилась, и он смог заблокировать заднюю дверь. Безусловно, не этого мама хотела, но папа спас ей жизнь. Вместо того чтобы везти ее домой, он отвез ее в психушку на лечение.
Пока мамы не было, папа переехал к нам. Подробностей мы не знали. Знали только, что она была больна и папа останется с нами, пока мама будет в больнице и ей не станет лучше. Мне было почти 12, и те шесть недель, пока мамы не было, я кайфовал. Рано утром папа уходил на работу и приходил не раньше семи, поэтому мы с братом вытворяли что хотели. Все равно что два сокамерника заправляют психушкой. Я выливал из маленьких бутылочек всю жидкость с зубным ополаскивателем, наливал мамину водку и в автобусе по дороге в школу ее выжирал.
Еще я воровал у отца травку и курил на переменах. У него все было скручено в баночке из-под леденцов для горла. Мне даже в голову не пришло, что он мог открыть и заметить, и тогда бы мне влетело, но он ни разу меня не спалил.
Друзья ржали как идиоты, когда курили, но меня никогда не накрывало. Было ощущение, что у меня иммунитет, но было круто, потому что все думали, что «Скотт – крепкий парень!» Мне такая репутация среди одноклассников была только на руку.
Когда мама вернулась домой, многое изменилось, но не сильно. Раз в неделю она наблюдалась у терапевта Райса и считала его посланником бога. Верила всему, что он ей говорил, и, полагаю, Райс был ей полезен, потому что она стала более уравновешенной и уже не так часто кричала на нас безо всякой причины. Мама вернулась на работу, чтобы прокормить нас троих, и для нее это, наверное, было неприятной обязаловкой. В детстве не понимаешь, на какие жертвы идут родители, чтобы на столе была еда. Пока мы развлекались на улице, она вкалывала как проклятая, занимаясь секретарской работой, и ненавидела жизнь. Мама много работала, поэтому у нас с братом было больше свободы. Некоторые дети, которые растут беспризорными, становятся неуверенными и уже во взрослом возрасте впадают в депрессию. Я никогда этого не понимал. Мы, наоборот, чувствовали себя независимыми и становились более самоуверенными, а самое главное – никто не указывал мне, что делать.
Мы вставали и шли в школу, потом приходили, мыли посуду и убирались в квартире. Потом могли шататься беспризорными до ужина. Я попадал в небольшие неприятности, но ничего серьезного не было, потому что отвечал за брата. Я знал, что мне будет пиздец, если меня заберут в обезьянник, а он останется один на площадке. Я любил брата и, наверное, благодаря ему никогда не напивался до беспамятства и не употреблял наркоту. Я выпивал, чтобы расслабиться, но никогда не терял голову. Я чувствовал себя крутым бунтарем, как один из тех суровых парней по телику в передаче о том, как избежать неприятностей и не поддаться соблазну. Соблазн мне нравился, но я знал меру. За редким исключением, я всегда себя так вел. Поскольку я присматривал за Джейсоном, я не только держал себя в руках; у меня появилось чувство ответственности, которое помогло многого добиться в жизни. У меня была очень важная роль, и я не хотел все испортить.
У некоторых ребят, с которыми я зависал, уже были проблемы с копами, будь то кража в магазинах или вандализм. Безусловно, у многих жизнь была гораздо хуже, чем у меня. Родители жестоко их пороли. Многие из них были беднее нас и уже в тринадцать нажирались до беспамятства. Они пили пиво из бутылок в бумажном пакете и искали повод подраться. Я считал, что меня это не прикалывает. Уже и так понятно, к чему это приведет. Они станут такими же, как их родители.
Многие из тех ребят до сих пор живут в Бэйсайде; они так и не переехали. Они стали пожарными или работали на стройке. В этом нет ничего плохого, просто я так жить никогда не хотел. И большинство из них спились. Я их не осуждаю. Многие рок-звезды – алкоголики. Но я с детства знал, что никогда таким не стану. Я слышал, за драки, кражу или вандализм ребят ловили копы, и все заканчивалось исправительно-трудовой колонией. Мне это было незнакомо, но я слышал истории других, и сам там оказаться не хотел. Я считал, что мне и без этого дерьма весело. Да и не горел яжеланием искать приключений на задницу.
Большинство трудных подростков, с которыми мы зависали, знали мою позицию; они знали, что я не собираюсь разбивать витрины магазинов или кидать петарды кому-нибудь в карман. Я бросал с
