Элина рассеянным взглядом смотрела вниз. Пол. Она же собиралась мыть пол. Вчера было девять дней после смерти Валентина Самуиловича. Элина решительно не понимала всех этих численных традиций про девять, сорок и так далее дней. Но друзья и коллеги Валентина Самуиловича были настроены собраться по этому поводу. Элина не посчитала возможным препятствовать. Но натоптали вчера – ужас просто. А у нее вчера не осталось никаких сил приводить квартиру в порядок, и на кухне до сих пор громоздились горы посуды.
Ей предлагали прийти и помочь, но Элина решительно отказалась. Теперь она уже точно знает, как справляться с такими ударами, и никому не позволит лезть к ней с помощью. Сейчас есть специальные службы, которые могут приготовить все для так называемого поминального обеда на дому. Туда Элина и обратилась.
Но если с приготовлением еды вопрос решился без особых хлопот, то накрывать стол Элине пришлось самой. Одноразовую посуду она не выносила на дух, а столовых сервизов по шкафам Элина насчитала аж три штуки. Похоже, их не доставали оттуда годами, а то и десятилетиями. Когда был жив Валентин Самуилович, Элине даже в голову не приходило заглядывать в эти огромные шкафы, она ограничивалась только протиркой стеклянных дверей. А теперь… теперь это все ее.
Элина вздохнула. Ну вот. Заодно и перемоет все это богатство. Реально богатство – в одном из шкафов Элина обнаружила столовый сервиз императорского парцелинового завода – и закрыла этот шкаф от греха подальше. В другом нашлась посуда попроще. Условно попроще.
Но начать надо все же с мытья полов. Ужас, какая грязь дома. Но Элина продолжал сидеть недвижно за столом.
Женя ей свалился просто как снег на голову. И практически с порога начал рыдать. Элине пришлось усаживать его за стол, отпаивать чаем и выяснять, что же случилось. А когда выяснила – то остро встала необходимость сдерживаться и не начать орать.
Ну, какой же Женя… неумный. Даже удивительно, как у такого умного человека, как Валентин Самуилович, родился такой недалекий сын. Впрочем, Женя напуган, и понять его можно. Но подзатыльник отвесить хотелось. Исключительно в педагогических целях.
Ну, какой же дурак. Дурачок просто! Приезжал в Москву – и не решился зайти! А ведь как знать, если бы Женя зашел к отцу, то, может быть, этого страшного преступления не случилось бы. Да наверняка. А он… И отца убили, и самого Женю из-за того, что он был в это время в Москве и не зашел, подозревают непонятно в чем! Нет, то есть, понятно в чем, но это же совершенно невозможно!
Теперь мысли Элины уплыли совсем далеко от уборки. Потому что объектом ее дум стал этот большой угрюмый следователь. Петр Тихонович Тихий.
Колоритное у него имя с отчеством. И фамилия тоже не подкачала. Да и сам он весь… Рука Элины неосознанно потянулась к пачке сигарет. А щеки стали ощутимо гореть.
Нет, она вовсе не жалела о том, что поцеловала его. Это вообще глупость – жалеть о том, что сделано. Оно сделано – и все. Раз сделано – значит, так было надо.
А Элине было надо. Ей вообще теперь казалось, что ее к Петру Тихому какая-то невидимая сила подтолкнула. В принципе, даже понятно – какая.
Впервые рядом с Элиной, в непосредственной близости, появился мужчина. Даже не хотелось употреблять набившее оскомину словосочетание «настоящий мужчина». Просто мужчина.
Не мальчишка – школьник или студент, из числа тех, с кем дружила Элина в той жизни, которая была ДО. До ее раннего и внезапного сиротства. И не убеленные сединами почтенные – нет, ну не старцы, конечно… А, хотя, наверное, именно они – те, кто составлял круг общения Валентина Самуиловича, а, следовательно, и круг общения Элины тоже. Сначала были мальчишки, потом старцы. И как-то в этот период, между мальчишками и старцами, Элина повзрослела. И сама превратилась в женщину.
А тут – он. Элина никак не могла вспомнить, когда она стала замечать в следователе, который вел дело об убийстве ее мужа, мужчину. Наверное, во время допроса в его кабинете.
В их первую встречу – она помнила – Элина плакала у него на плече. Но почему-то не могла вспомнить, какой он при этом был. Только плечо его под своей щекой помнила. Большое и твердое.
А со второй встречи ей больше всего запомнились его огромные темно-синие тапки, клетчатый плед и изумительной чеканки серебряный подстаканник. Все-таки интересно, Петр Тихий в курсе, насколько это на самом деле ценная вещь?
Получается, это произошло во время третьей встречи. Когда она приходила к нему в кабинет для дачи показаний. Вот тогда Элина почувствовала… Она сначала долго не могла подобрать слово… Она знала, как общаться с мальчишками – она тушуются перед силой характера и интеллектом, исходящих от хрупкой девушки. А пожилые знакомые Валентина Самуиловича просто флиртовали с ней с неуклюжестью прошлого века.
Тихому же было плевать на ее внешность, на ее вызов, фырканье, макияж, элегантный костюм и шелковую блузку. Перед Элиной сидел человек, который, совершенно очевидно, не уступал ей ни в интеллекте, ни в силе характера, знал гораздо больше о предмете их беседы и не стеснялся на Элину давить. Был это для нее опыт совершенно новый и не слишком приятный. Элина понимала, что ведет себя как самая настоящая стерва, но он ее провоцировал! Совершено определённо провоцировал!
Уже потом, сидя дома, с холодной головой, Элина поняла, что дело было не только в провокации, но и в том, что она сама оказалась не готова к общению с человеком такого типа. С мужчиной, в котором мужского было просто через край, и при этом умным, сильным, жестким, занятым делом и только делом.
И который в упор не видел в ней женщину. А Элине впервые в жизни захотелось, чтобы эту женщину в ней увидели.
Но, с другой стороны, с чего бы ему в Элине видеть женщину? Она для него – работа.
А вот она в нем мужчину совершенно неожиданно для себя увидела. И – это, конечно, профдеформация, никак иначе, но… Она не могла не вспоминать. Не могла не обращать внимания на детали. И не могла не восхищаться. Какие у него черты лица – грубоватые, но правильные, какие идеальные широкие темные брови с едва заметным рыжеватым оттенком. Вспоминала его руки – крупные и очень красивые, видно, что мощные и сильные. И кисть руки, и запястье, сколько видно до манжеты рубашки, обильно покрыты волосками – темными, с тем же едва заметным рыжеватым отливом. Интересно, он под одеждой тоже весь волосатый? Говорят, обильная обволошенность – признак высокого уровня мужского гормона номер один – тестостерона. Наверное, в такие профессии, как у Тихого, предполагающие жесткость, даже, возможно, жестокость, и риск, идут мужчины именно с таким уровнем этого гормона. Элина хмыкнула, пытаясь вспомнить, откуда она взяла это странное слово – обволошенность. По всему выходило, что у кого-то из знакомых Валентина Самуиловича. Элина даже, кажется, слышала, как чей-то голос говорит про шерстистого носорога, который неправильно обволошен.
Ой. Ну какие же ей нелепые мысли лезут в голову. Какое Элине дело, в конце концов, похож ли Петр Тихий без одежды на шерстистого носорога или нет? Ей хватало и того, что доступно непосредственному наблюдению. Например, фигура. Она у Петра Тихого монументальная. И весь он в этой монументальности такой… такой по-настоящему мужской. Рост под два метра, плечи – такие, про которые раньше писали «косая сажень», выправка практически военная, ни намека на рыхлость, вялость, пузцо. Двигается для такого крупного мужчины ловко, уверенно, координированно.
Элина вспомнила тапки сорок пятого размера – и улыбнулась. Все же ужасно занятный тип этот Петр Тихий. Интересно, что он подумал по поводу поцелуя?
***
– Таки я добился от сотовиков данных! – похвастался Арсений.
– У тебя талант добывать информацию, – решил Пётр похвалить помощника.
– А то! – довольно согласился Арсений. – Файлы с расшифровками данных мобильных операторов уже у вас в компьютере.
– Это там, где миллион строчек с кучей непонятных цифр?
