на ногах, смахивая за спину километры пройденных лугов; звезды кружили над ней подобно серебристой карусели, в то время как лунный свет, слабея, истиралась о линию горизонта. «Вокруг столько всего, что не приспособлено к сосуществованию, — убеждала себя девочка, — что страшно ложиться спать, когда положено. Того гляди, украдут». И хотя ноги очень устали и даже ныли, она дожидалась рассвета, не переставая идти, и грезила о солнце, под теплыми лучами которого будет спать, как под одеялом. И так и случилось: взошло солнце, застелило землю теплым покрывалом, и заодно укрыла маленький комочек посреди луга. Оранжевое платье смялось, но высохло, правда стало немного жестким, видимо от морской соли. Зевая спросонья, Сентябрь сладко потянулась.
— Что случилось с твоей второй туфелькой? — грохоча совсем близко, произнес низкий глубокий голос, заставив Сентябрь замереть от неожиданности (как была, с вытянутыми вверх руками). Инстинктивно широко раскрыв глаза, девочка увидела перед собой два непоседливых пламени, два сверкающих желтых глаза, — с нескрываемым интересом на неё смотрел дракон, лежавший, свернувшись, в высокой траве, словно кот. У него были маленькие рожки (по которым Сентябрь определила, что перед нею самец), похожие на телячьи; длинный хвост, вилявший лениво из стороны в сторону; и массивные бронзовые цепи, скованные внушительного вида замком, опоясывавшие его тело несколько раз так, чтобы крыльям не было никакой возможности расправиться. Его чешуйчатая кожа мерцала красным, словно дотлевающие угольки костра.
— Я …её…потеряла, — пробормотала Сентябрь, не опуская рук, и вообще, стараясь не совершить резких движений, чтобы не напугать ни дракона ни себя. — Она зацепилась за подоконник, когда я вскарабкивалась на Леопарда.
— Это вовсе не означает «потерять» — прогремело нравоучительно чудище, — это означает «забыть где-то»
— Ну…
— Обувь я лично вообще не ношу, — помотав головой резко и презрительно, рявкнул дракон, — Меня пытались приучить, когда я был еще крохой, но потом сапожник махнул на меня рукой. — Он встал на мускулистые лапы, а затем, балансируя виртуозно на одной, вытянул вперед другую. Пальцев на лапе было три, и все они были невероятно длинные и алые. Спустя секунду, он щелкнул со звоном черными челюстями, прозвучав так, будто перевел в начало строки каретку пишущей машинки.
— Что ты молчаливая такая? Скажи что-нибудь. Ты умеешь показывать фокусы? Мне правда понравится, я обещаю. Вот, например, твое имя, — это самый легкий и простейший из всех.
Сентябрь опустила руки и сложила их на коленях. Дракон в предвкушении действа, подобрался поближе и, раздувая крупные красные ноздри и выпуская сладковатый дым, взбудоражено дышал.
— Сентябрь, — начала нерешительно девочка. — И честно говоря, я не знаю никаких фокусов; а если бы и знала, то не смогла бы их показать, потому что очень сложно делать что-то, когда очень напуган и возможно проживаешь свои последние минуты. Но прежде чем Вы возможно меня съедите, как это обычно происходит в сказках, которые мне рассказывали дома, я хочу сказать, что по мне, раз уж дело касается употребления в пищу, лучше кушать самой. Здесь так тяжело с пропитанием, я последний раз кушала вчера вечером. Вот и у Вас наверняка нету пирога. Хотя если бы он был, я бы его съела, потому что он был бы драконьим пирогом, — а мне только пищу Фей не рекомендуется кушать.
— Какая же ты смешная! — взревело чудовище. — Но начнем по порядку. Я вовсе не дракон, и не понимаю, почему ты так решила. Я же тебе дал рассмотреть свою лапу, — так долго, что ты могла даже под лупой воспользоваться. Я — Виверн; видишь, у меня нет передних лап. — Гордо выпятив широкую грудь, отливавшую на солнце цветом переспевших персиков, поддерживая равновесие мощными мышцами задней части тела, он выгнулся большущей буквой «S». Голова Виверна была огромна, под стать телу, с массивными челюстями со множеством зубов, и пробивающимися над ними огненно-красными усиками. — И сдается мне, там, откуда ты родом, водятся драконы посвирепее, о которых я даже не слышал. Людям свойственно приходить в драконьи горы и взывать о несправедливости жертвоприношений, как то «СГИНЬ, О НЕНАСЫТНОЕ ЧУДОВИЩЕ ИЗ НАШЕЙ ДЕРЕВНИ», или так «ПАСТЬ ТЕБЕ ОТ МЕЧА МОЕГО, ВЕЛИКИЙ ДРАКОН», — но по большому счету, никто же их за язык не тянет. Так что осуждать тех драконов, всё равно, что осуждать леди за то, что умяла порцию свежего хрустящего салата, принесенного ей официантом в ресторане. А вот насчет пирога, — у меня его действительно нет.
— О, я вовсе не хотела Вас оскорбить.
— Да я даже не обратил внимания. Я просто знаю всё о драконах: они чуть отдаленнее двоюродных братьев и гораздо ближе сестер. Потому что они начинаются на Д.
— Виверн, а у тебя имя есть? Надо было вообще-то сразу тебя спросить.
— Я — Почтенный Виверн От-А-До-Лэ, маленькая фея. Полагается, конечно добавить «к твоим услугам», но вся эта вычурность не по мне, как ты наверное заметила.
— Смешное какое имя для… — Сентябрь задумалась над подходящим словом. — для такого деликатного чудовища.
— Дань семье. — Отадолэ произнес надменно. — Библиотека приходится мне отцом. Так что дословно, я должен зваться Библерн. Хотя может и Вивертека? Я до сих не могу определиться.
— По-моему они оба не годятся, — сказала Сентябрь, хотя Вивертека ей понравилось больше.
— Пусть оно и не соответствует мне, оно — истинное. А поэтому на все сто процентов пригодное. Моя благословенная матушка была духом-хранителем одного влиятельного Ученого. Он любил её, даже раз в неделю протирал ей чешуйки пчелиным воском и трюфельным маслом. А кормил только горькой редиской, гораздо крупнее и горше обычной, которую выращивал в собственной лаборатории, и давал подслащенную воду. Он заботился о ней, звал ее всегда «хорошая Виверна», постель ей устроил из осоки, подбивного шелка и старых костей, кому принадлежавших неизвестно, но точно не кому-то из его знакомых. (Гнездо дракона обязательно должно иметь кости, иначе оно не станет домом) Маму такое обхождение целиком устраивало, пусть даже она и недолюбливала ученого, считая его слишком умным. Потому что он носил самые большие в мире очки. А чем больше очки, тем мудрее тот, кто их носит, — это каждой рептилии известно. Но даже мудрейшие не властны над смертью, и истина эта особо витает над теми из мудрейших, кто имеет привязанность к химическим опытам. И она настигла его в виде невероятного научного открытия.
— Как это печально, — вздохнула Сентябрь.
