— А вы, дети мои, что будете делать?
— Я хочу разрешить себе сегодня полениться, поваляться на траве. Купанье в зелени после речного купанья утром… Что вы на это скажете, Марсель?
М-ль Руасси обернулась к Марселю Ренодье:
— Я приглашаю и вас. Я хочу посвятить вас в прелесть послеобеденного отдыха на лугу. Это вас не манит? Тогда захватите с собой книгу. Вы будете охранять мой сон!.. Да, да, именно так, и вы меня разбудите, если увидите на мне муравьев… До свиданья, папа.
Она поцеловала г-на Руасси в обе щеки, подтолкнула дружески Марселя и вышла с ним из столовой, меж тем как г-н Руасси покусывал зубочистку, глядя внимательно на конус пепла своей сигары.
VI
Пройдя мостик, перекинутый через канал, Жюльетта Руасси и Марсель Ренодье срезали угол огорода и вышли в решетчатую калитку, которая вела в луга. Трава здесь была густая, и по берегу канала, где они шли, она становилась все гуще и выше. Они уходили в нее почти по колена. Она смыкалась за ними с шелестом, и задеваемые ими зонтичные растения качались на гибких стеблях. На противоположном берегу канала деревья рощи склонялись, простирали свои ветви и рисовали в воде линию тени, неровную и зубчатую. Некоторые из них разрушили своими корнями штукатурку каменной набережной, они сплелись с волокнистыми водорослями, тянувшимися со дна и образовавшими на поверхности воды острова зелени. По воде плавали большие ярко-зеленые круги водорослей — нитчаток. Между ними вода была черная и прозрачная.
Они шли довольно долго. Платье Жюльетты словно оставляло борозду в траве. Так дошли они до шлюза, отделяющего канал от речки. Высокое дерево бросало тень на траву, которая была еще гуще в этой части луга. В канале дремали красноватые карпы. Где-то очень далеко сталь косы пела под камнем точильного бруска. С минуту они молчали, прислушиваясь.
— Это старик Дрюэ, сын которого заведует охотой у госпожи де Бруань, и о котором за завтраком упоминал папа. Старик совсем впал в детство и часами точит свою косу об этот «челнок»… Так называют они здесь точильный брусок… Но бедняга кончит тем, что порежет себе палец. Папа хочет предупредить его сына.
М-ль Руасси умолкла. Далекая сталь уже не звенела. Воздух, которого не освежал больше прохладный звук металла, сделался жгучим.
— Как здесь хорошо; я люблю это местечко.
М-ль Руасси потянулась. Ее лицо приняло выражение блаженной лени.
— Ах, как здесь сладко будет уснуть!
Ее лицо уже казалось сонным. Ее обычная живость сменилась какой-то томностью. Веки опустились, словно перегруженные. Она ощупью искала в волосах шпильки, которыми была приколота ее шляпа. Она говорила дремотным голосом, глядя на Марселя сквозь полусомкнутые ресницы:
— Как жаль, что вы презираете послеобеденный сон!.. Захватили ли вы с собой, по крайней мере, книгу?.. Ах!
Тихонько, мягко, словно внезапно отяжелевшая и поникшая, она опустилась на траву. Вытянулась. Оперлась локтем о землю, поддерживая рукой голову. Марсель Ренодье вынул из кармана книгу.
— Я боюсь, что надоедаю вам, сопровождая вас повсюду, Жюльетта!
Она засмеялась с закрытыми глазами. В этом незрячем смехе было что-то сладострастное и обессиленное.
— Нисколько вы мне не надоедаете. Я вас очень люблю… Только скажите, не видите ли вы муравьев? Это мой ужас… Нет? Ну прощайте.
Она скрестила руки под головой. Она уснула не сразу. Порой она произносила несколько слов. Она сказала что-то о жужжании пчелы, о плеске карпа в воде. Потом мало-помалу тело ее ослабело. Пальцы, игравшие стебельком травы, перестали двигаться. Дыхание сделалось глубже и ровнее меж полураскрытых губ. Она в самом деле спала.
Марсель Ренодье смотрел на нее с Внезапною робостью. Он осторожно перелистывал страницы. Его мысль блуждала. Он пытался заставить ее сосредоточиться: она ускользала от него. Залетевшая оса вползла в чашечку цветка и долго оставалась там. Легкий стебель дрожал под зыбкою тяжестью насекомого; наконец оно стремительно вылетело оттуда, задев волосы Жюльетты.
Не просыпаясь, она повернулась. Теперь щека ее покоилась на руке. Одно из ее колен, приподнявшись, натягивало ткань ее платья. Тень от ресниц опускалась очень низко. Прядь волос ласкала нежное ухо. Инстинктивно Марсель наклонился над ней. Он жадно смотрел ей в лицо и при этом испытывал какую-то смутную тревогу, какую-то душевную тоску. Что зарождается в нем? Какая мысль способна возникнуть в его мозгу? Какой образ готов явиться перед глазами? Он чувствовал около себя присутствие чего-то таинственного и беспокойного. Она пошевелилась: он вскочил с бьющимся сердцем и, подобно ей, закрыл глаза.
Когда он снова открыл их, все показалось ему изменившимся: свет — потускневшим, небо — бесцветным, предметы — отдаленными. Ужасная печаль сжала ему сердце. Она поднялась из глубины его существа, как нездоровое испарение. Снова склонился он над спящею. Ах, теперь он знает! Да, Жюльетта прекрасна; да, она молода, но годы пройдут. Это свежее лицо, это гибкое и крепкое тело — время их постепенно разрушит. Оно отяжелит члены, покроет морщинками кожу, выбелит волосы, навеки сомкнет эти закрытые глаза. Та земля, на которую она ложилась так доверчиво в дни молодости, когда-нибудь покроет ее, холодную и обезображенную, смешает ее с собой, уничтожит ее в себе. Отчетливо, под тем телом, которое он угадывал, он увидел последние очертания скелета. Ледяной пот выступил у него на лбу, и он обеими руками зажал рот, чтобы не закричать от страха и отчаяния. Привычные слова отца припомнились ему во всей их горечи. Жизнь дурна, так как все в ней тщетно, бесполезно и тленно, кроме унижения и страдания. О, отцовское учение вкоренилось в нем глубоко и прочно! Зрелище этой спящей девушки вызывало в нем не желание, не любовь, а ощущение безысходных страданий человечества. Еще сегодня утром в плодах, которые она принесла ему в корзинке, он ощутил привкус праха, а теперь в этом очаровательном лице, под маскою сна, ему предстал образ самой смерти…
Он оставался долго погруженным в размышления, не замечая того, что м-ль Руасси, проснувшись, смотрела на него. Не двигаясь, она следила за чертами лица молодого человека, болезненно искаженными его душевной мукой. Она понимала, как он страдает, и испытывала к нему нежное сочувствие. Ей хотелось помочь ему. Она желала, чтобы он был счастлив. Она любила, чтобы все были счастливы вокруг нее, не как г-н Руасси из эгоизма, а по природной доброте и великодушию. Медленно, бесшумно она приподнялась и своей рукой легко коснулась руки Марселя; он вздрогнул.
— Увы, мой бедный Марсель, опять мрачные мысли!..
