Я чувствовал, как Дамон ведет меня через заднюю дверь дома и дальше, вверх по ступенькам. Потом я рухнул на кровать. Я упал на хлопчатобумажные простыни, и сразу наступила темнота.
На следующее утро меня разбудили солнечные лучи, плясавшие по половицам вишневого дерева в моей спальне.
— Доброе утро, братишка. — Дамон сидел в углу в кресле-качалке, принадлежавшем еще нашему прадеду. Когда мы были детьми, наша мама качала нас в нем, убаюкивая перед сном. У Дамона были красные воспаленные глаза, и я подумал, не просидел ли он вот так, наблюдая за мной, всю ночь.
— Розалин мертва? — Это прозвучало как вопрос, хотя ответ был очевиден.
— Да, — Дамон поднялся и потянулся к хрустальному кувшину, стоявшему на туалетном столике орехового дерева. Налив стакан воды, он протянул его мне. Я попытался сесть.
— Нет, подожди, — скомандовал Дамон с уверенностью армейского офицера. Никогда прежде я не слышал, чтобы он так разговаривал. Я снова откинулся на набитые гусиным пухом подушки и позволил Дамону, как в детстве, поднести стакан к моим губам. Прохладная чистая жидкость потекла в мое горло, и я опять подумал о прошедшей ночи.
— Она мучилась? — спросил я, и в моем мозгу пронеслась череда образов. Пока я декламировал Шекспира, Розалин, должно быть, готовила свое эффектное появление. Она наверняка была очень взволнованна и мечтала показать новое платье, услышать изумленные возгласы молоденьких девушек по поводу кольца, выслушать наставления старших матрон по поводу предстоящей брачной ночи… Я представлял, как она мчится через лужайку, слышит звуки шагов позади и оборачивается, только для того чтобы увидеть, как сверкнули в лунном свете белые зубы. Я содрогнулся.
Дамон подошел к кровати, положил руку мне на плечо, и внезапно бег ужасающих картин завершился.
— Смерть обычно приходит меньше чем за секунду. Так было на войне, и я уверен, так было и с твоей Розалин. — Он снова сел в кресло и потер висок. — Думаю, это был койот. Война уводит людей на восток, а звери, как известно, идут по кровавому следу.
— Койот, — мой голос споткнулся на втором слоге. Я никогда не слышал этого слова раньше. Еще одно слово — из разряда убита или вдовец — обогатило мой словарный запас.
— Конечно, найдутся люди, и отец в том числе, которые будут считать, что это происки нечистой силы. — Дамон повращал темными глазами. — Как раз то, что нужно нашему городу. Эпидемия массовой истерии. Когда люди убеждены, что город находится во власти неких дьявольских сил, они забывают о том, что вся наша страна расколота на части войной — и это самое страшное. Мне непонятна их страусиная манера прятать голову в песок.
Я кивал, не вникая в то, что говорил Дамон, я не мог видеть в смерти Розалин еще один аргумент против войны. Пока Дамон продолжал разглагольствовать, я лег на спину и закрыл глаза. Я вспоминал лицо Розалин таким, каким оно было, когда я нашел ее. Там, в темноте, оно выглядело необычно. Глаза были большими и светились. Будто бы она увидела что-то ужасное. Будто бы она очень страдала.
10
4 сентября 1864 года
Полночь. Слишком поздно, чтобы ложиться спать, слишком рано, чтобы просыпаться. Нa тумбочке горит свеча, колеблющиеся тени предвещают дурное… Меня посещают призраки. смогу ли я когда-нибудь простить себя зa то, что нашел Розалин слишком позднo? И почету та, которую я поклялся забыть, все еще живет в моей думе?
Серди, е мое тяжело бьется Корделия всегда где-то неподалеку, приносит напитки, травяные порошки и лепешки. Я принимаю их, как ребенок, который хочет выздороветь. Отеи, с Дамоном смотрят на меня, когда думают, что я сплю. Догадываются ли они о моих ночных кошмарах?
Я думал, что женитьба хуже смерти. Я ошибался. Я так часто ошибался, слишком часто, и теперь мне остается только молиться о прощении и надеяться, что когда-нибудь, где-еибудь я смогу призвать все силы из глубины своего естества, чтобы снова твердо встать на путь правды. Я сделаю это. Я должен. Ради Розалин.
И вместо нее.
Сейчас я погашу свечу и буду надеяться, что сон, подобно сну смертному, тотчас поглотит меня…
— Стефан! Пора вставать! — прокричал отец, хлопая дверью спальни.
— Что? — Я попытался сесть, не зная, который сейчас час, какой день и сколько времени прошло со смерти Розалин. Дни сменялись ночами, а я так ни разу и не смог уснуть по-настоящему, лишь забывался в ужасающих кошмарах. Я не ел ничего, кроме той стряпни, что приносила мне в комнату Корделия. Она кормила меня с ложечки, чтобы убедиться, что все съедено. Корделия готовила жареную курицу, и окру, и густое пюре, которое она называла блюдом страдальца, и обещала, что оно обязательно поможет.
— Давай же, — нетерпеливо сказал отец, когда Альфред принес белую рубашку из хлопка и черный двубортный костюм. Я побледнел. Это был тот самый костюм, который я должен был надеть на свадьбу, и церковь, в которой будут отпевать Розалин, — та самая, в которой должны были скрепить наш союз. Тем не менее через час мне удалось переодеться в костюм, побриться с помощью Альфреда (мои руки все еще тряслись) и приготовиться к тому, что я должен сделать.
Не поднимая глаз, я шел следом за отцом и братом к экипажу. Отец сел впереди, рядом с Альфредом, мы с Дамоном устроились сзади.
— Как ты, братишка? — спросил Дамон под знакомое цоканье копыт Дюка и Джейка, которые везли нас вниз по дороге Виллоу Крик к церкви.
— Не очень хорошо, — сухо ответил я, чувствуя ком в горле.
Дамон положил руку мне на плечо. Трещали сороки, жужжали пчелы, солнце бросало золотистый отблеск на деревья. В экипаже пахло имбирем, и я чувствовал, как мой желудок переворачивается. Этот запах вызывал во мне чувство вины за желание обладать женщиной, которая не должна была — и никогда не смогла бы — стать моей женой.
— Первая смерть, которую ты видишь, меняет тебя самого, — сказал наконец Дамон, когда экипаж уже подъехал к белой деревянной церкви. Звонили колокола, все заведения в городе были закрыты. — Но бывает, что эти перемены к лучшему.
— Бывает, — проговорил я, выходя из кареты. Хоть и не представлял себе, как такое может быть.
Мы подходили к дверям, когда в церковь, прихрамывая, вошел доктор Джейнс, с тростью в одной руке и флягой виски в другой. Перл и Анна сидели вместе, за ними сел Джонатан Гилберт, поставив локти на спинку скамьи Перл, всего в нескольких дюймах от ее плеча.
Шериф Форбс восседал на своем обычном месте во втором ряду и не сводил глаз со стайки нарумяненных женщин из таверны, которые тоже пришли отдать Розалин последнюю дань. Среди них была и Элис, барменша, она стояла с краю, обмахиваясь шелковым веером.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
