дни, когда он, мучимый естеством, ворочался на жёсткой постели и не мог уснуть, а когда засыпал, ему снились яркие, разнузданные сны. Тогда на следующий день он посещал какой-нибудь из весёлых домов почище, где случайная подружка своими ласками на некоторое время избавляла его от оков инстинкта. Он чувствовал себя свободным до следующего раза, обычно около трёх недель, пока опять становилось невмоготу, и он опять уходил в поисках избавления от поднимавшегося изнутри и затмевавшего все прочие чувства.
За время учёбы он ни разу не влюбился, и не завел сколько-нибудь прочных отношений с девушкой. Не время, считал он, цель его была неизмеримо выше, неисследованные земли манили его больше, чем прелести всех известных ему женщин.
Юнкер, наконец, что-то почувствовал. Он захлопал короткими бесцветными ресницами и быстро ушёл. Ловенецкий взял карточку Жени и внимательно рассмотрел. Для него она всегда останется маленькой, милой младшей сестрёнкой, а ведь ей уже шестнадцать, с каждым своим редким приездом домой он видел, как из девочки она превращается в девушку, и чем больше были перерывы между его посещениями, тем разительнее становились изменения во внешности его сестры. Он понимал, что когда-нибудь она выйдет замуж, появятся дети, но сейчас он мог думать о ней лишь как о девочке с сачком в руках, которая тихонько подкрадывается к замершему на цветке дельфиниума павлиньему глазу.
Выпустился Ловенецкий одним из лучших на курсе и получил направление в дислоцированную в Минске пехотную дивизию. Решив не пользоваться положенным после окончания училища отпуском, Ловенецкий поездом отправился в Минск.
Паровоз, окутанный паром, остановился у низкого перрона. Ещё из окна вагона Ловенецкий с неудовольствием рассматривал небольшие домики и узкие кривые улочки губернского города. Одноэтажное здание вокзала, деревянное и порядком обшарпанное, больше напоминало большой амбар. Невдалеке виднелся контур высокого моста, построенного, видимо, из новомодного железобетона. Людей на перроне было немного, в основном чиновники и мелкие коммерсанты, с уважением посматривавшие на новенькие погоны Ловенецкого. В дороге он избегал вагонной болтовни, поэтому за время пути заработал репутацию сноба и зазнайки, и покидал вагон в одиночестве. Забрав свой скудный багаж, Ловенецкий отправился на поиски извозчика. На пыльной и довольно обширной площади перед вокзалом стояло несколько экипажей, украшенных с беспомощным провинциальным шиком. Сев к первому в очереди «ваньке», Ловенецкий назвал адрес, про себя отметив странный акцент угрюмого извозчика.
Он с любопытством осматривался по сторонам. Они ехали по широкой улице, с левого края которой были проложены рельсы конки. Застроенная невысокими, в основном деревянными домами, улица упиралась в невысокий мост, на котором дымил паровоз с тремя вагонами. Лошадь мерно цокала по брусчатке, мимо тянулись такие же неспешные телеги. С удивлением Ловенецкий увидел за домами огромное болото, заросшее рогозом и кустарником, с зеркалом чистой воды в середине.
Извозчик очнулся от забытья и щёлкнул кнутом. Лошадь пошла веселее, над ними мелькнула тень моста, строящееся здание собора в лесах по левой стороне. Теперь они ехали по какой-то центральной улице, каменных домов стало больше, попадались двух– и трёхэтажные, первые этажи были заняты магазинами, иногда вполне европейского вида, конторами и лавками. Тротуары были заполнены публикой, по виду не отличавшейся от московской или питерской.
– Что за улица? – спросил Ловенецкий у понурой извозчичьей спины.
– Захарьевская, – ответил тот с непонятным акцентом, как будто нарост на языке мешал ему правильно произносить слова.
Он заметил на тротуаре группу евреев совершенно карикатурного вида, словно сошедших со страниц Лескова или Гоголя, в длинных лапсердаках и широкополых, отороченных мехом шляпах, несмотря на тёплую погоду. Издалека они напоминали стаю безобидных и неопрятных птиц, прилетевших сюда с берегов Иордана. Черта оседлости, подумал Ловенецкий, тут их должно быть много.
Они обогнали вагон конки, с явной натугой влекомый в гору отнюдь не богатырского вида парой лошадей. Возница Ловенецкого ещё раз щёлкнул кнутом, но кучер конки даже не посмотрел в его сторону.
Они проехали мимо большого костёла, выстроенного из красного кирпича с маленькой плебанией сбоку. Лошадь замедлила ход, будто узнавая место, возница снял шапку и трижды перекрестился слева направо.
Они ещё довольно долго ехали по Захарьевской, пока не свернули в лабиринт узких улочек за рекой. Деревянных домов стало больше, некоторые сосем деревенского вида, крытые соломой, с огородами и хозяйственными постройками, с бегающими по двору курами. Поплутав между заборами, экипаж остановился возле двухэтажного каменного дома с высоким крыльцом. Это и был штаб дивизии.
Ловенецкий расплатился и вылез из коляски. У входа в штаб ординарец забрал его чемодан, а молодой адъютант вышел ему навстречу. Ловенецкий доложил о себе, вспоминая приобретённые в училище навыки. Адъютант сказал, что командир дивизии в отпуске и ушёл, оставив Ловенецкого в одиночестве, среди увешанных приказами и графиками стен приёмной.
Вернулся адъютант и пригласил его к начальнику штаба, подполковнику Кунгурцеву. Обстановка больше напоминала салон в дорогом английском клубе, чем штабной кабинет. Резные модерновые панели на стенах и явно сделанная на заказ мебель заставили Ловенецкого на несколько секунд замереть у стола. Ему навстречу поднялся высокий, сухощавый человек с угловатым бритым лицом и недобрыми глазами. Он прервал доклад Ловенецкого рукопожатием, предложил чаю и пригласил садиться в кресло напротив. Ловенецкий поблагодарил, от чая отказался и сел.
– Так вы топограф? – вежливо осведомился подполковник, просматривая бумаги, поданные Ловенецким.
– Так точно, господин подполковник, – для верности Ловенецкий вытянул шею, чтобы взглянуть на погоны. Вся ситуация настолько выбила его из колеи, что он забыл звание Кунгурцева, хотя перед отправлением в часть по «Общему списку офицерским чинам» заучил наизусть имена, отчества и звания почти всех командиров бригады, вплоть до командиров батальонов.
Подполковник оторвался от документов и посмотрел на Ловенецкого. Свет падал из-за спины, и подполковник своими резкими и тонкими чертами лица напоминал гончую, взявшую след.
– Топографы нам не нужны, – сказал подполковник. – Нам нужен капельмейстер для полкового оркестра. Вы не можете быть капельмейстером, господин подпоручик?
Ловенецкий молча сидел, рассматривая орденские ленты на груди подполковника. Он совсем не так представлял себе начало карьеры. Жизнь приучила его, что в повседневной действительности несправедливости, бестолковщины и абсурда не меньше, чем в произведениях футуристов. Но он не ожидал столкнуться с такой незамутнённой абсурдностью в армейском штабе. Может, это какая-то шутка? Он слышал, что в некоторых частях существуют ритуалы посвящения в военное братство, может, это часть подобного ритуала? Подполковник внимательно смотрел на Ловенецкого и не улыбался. Ловенецкий с удивлением заметил, что зрачки подполковника необычно расширены, несмотря на солнечные лучи, в изобилии проникавшие в кабинет.
– Нет, капельмейстером я быть не могу, – сказал Ловенецкий,
