Читаем без скачивания Третья тропа - Александр Власов

— Пр-роповедник!.. Н-не будет ничего хорошего!.. А ты, Шуруп, — Богдан покосился на палатку, — запомни: плакали твои глазки.

Оттолкнув стоявших за его спиной мальчишек, он вернулся под дерево, из-под которого начал свою неудачную вылазку.

Под мелким нудным дождем остались пятеро: у палатки — Сергей и Славка, шагах в пяти от нее — Фимка, Димка и Вовка Самоварик. И те, и другие выжидательно молчали. Командиры думали, что мальчишки попросят пустить их в палатку, и оба решили дать им место. А мальчишки надеялись, что командиры сами позовут их.

— Да ну вас всех! — обиделся Вовка Самоварик, не дождавшись приглашения. — Дрыхните в тепле, если вы такие!

Придерживая рукой фотокарточки, спрятанные от дождя под рубашку, он тоже отошел под защиту деревьев. Укрылись под ними и Фимка с Димкой.

Богдан отодвинулся от них.

— Рядом с вами противно!

Мальчишки видели, как Славка и Сергей, посовещавшись между собой, разошлись по палаткам. Пологи задернулись. Неуютно и тоскливо стало на Третьей Тропе.

Богдан тяжело переживал свое поражение. Злобу он чувствовал ко всем без исключения, но больше всего не к Славке и даже не к Сергею Лагутину, а к Шурупу и его четверке. Они легко и быстро признали его вожаком, но с той же легкостью и быстротой предали его, как только увидели, что выгоднее быть с другими.

Познакомились они утром на сборном пункте. Богдан торопился поскорей уйти из дома и рано явился к автобусам. Шуруп со своей четверкой был уже там.

Никаких особенно тяжких грехов за этими мальчишками не числилось — пропуски занятий, двойки за поведение, мелкое хулиганство. Но они считали себя крупными дворовыми заправилами.

Шуруп для большей убедительности сам придумал себе кличку: был он просто Шуркой Рубцовым, а стал Шурупом.

Он первый подошел вразвалку к Богдану.

— Влип, тютя?.. Ничего! Держись за нас! — он покровительственно пошлепал Богдана по щеке. — Я — Шуруп!

Богдан грубо отбросил в сторону его руку и равнодушно посмотрел на четырех других приближавшихся мальчишек.

— Видишь их? — почти ласково спросил обиженный Шуруп. — Не возникай! Мы только по разу приложим — и не дотянешь до пенсии. Дотукал?.. Подыми-ка хваталки, чтоб мы видели, дошло или нет.

Богдан медленно поднял правую руку с двумя напряженно-выпрямленными пальцами.

— Обе! — потребовал Шуруп.

Богдан раздвинул пальцы и, как двузубой вилкой, ткнул ими в лицо мальчишке, рассчитав так, чтобы вовремя остановить руку. У самых зрачков увидел Шуруп кончики пальцев и отшатнулся, побелел от страха — понял, что чуть не лишился глаз.

Тем же тоном, каким только что представился Шуруп, Богдан произнес:

— Я — Богдан!

— Какой Богдан? — спросил Шуруп, испугавшись еще больше. — Тот?

— Тот, — ответил Богдан.

Больше от него не потребовалось никаких усилий, чтобы полностью подчинить себе этих мальчишек. Они услужливо крутились вокруг него, подхватывали каждое слово, восторженным шепотком пересказывали другим мальчишкам ходившие по району слухи о Богдане, заняли для него и сторожили, пока он не пришел, самое лучшее в автобусе место.

Но миновал день, и Богдан очутился под деревом в мокром лесу, а они, наверно, уже разделись и натягивали на себя мягкие одеяла.

— А костер-то стоит попробовать, — предложил Вовка. — Карточки могут размокнуть.

— Тьфу на твои карточки! — Богдан плюнул и выругался. — Уйду сейчас — и провалитесь вы вместе со всем лагерем!

— Как уйдешь? — испугался Фимка.

Димка и Вовка тоже забеспокоились. Оставаться без Богдана казалось совсем страшно. Что они без него? Им останется только стучаться в закрытые палатки и просить прощения.

— Не уходи! — подал голос Димка. — Вместе придумаем что-нибудь. Это драться мы с Фимкой слабаки, а насчет придумать — о-го-го!

Никуда бы не ушел Богдан. Куда идти одному в совершенно незнакомом месте дождливым вечером? Поругался бы, отвел бы душу — и остался. Костер бы, наверно, приказал разжечь. Но смиренный испуганный тон Фимки и Димки подхлестнул его. Захотелось покуражиться над мальчишками.

— Уйду! — упрямо повторил он, но сделал уступку: — А вы — как хотите! Можете оставаться псами сторожевыми! Бегайте, лайте, пока они спят.

Богдан думал, что мальчишки вновь начнут упрашивать его и тогда он смилостивится над ними — останется. Но Фимка вдруг торопливо, боясь получить отказ, выпалил:

— Тогда и мы с тобой! Верно, Димка?

Отступать Богдану было некуда, и все же он попытался избежать бессмысленного блуждания по мокрому лесу.

— Тихо! — прикрикнул он. — Мыслишка одна мелькнула!.. Проберемся в столовую! И сухо, и столы широкие — лучше кроватей!

— Я последний ужинал! — сказал Вовка.

— Поздравляю! — усмехнулся Богдан. — Что дальше?

— А то, что после меня ее на замок заперли — сам видел.

— Замков для меня, конечно, не существует, — веско заметил Богдан. — Шороху только завтра не оберешься — начнут: кто да что?.. Вас подводить под монастырь не хочу… Другую мыслишку имею. — Он тянул время в надежде найти удобный предлог и не уходить из лагеря. — Те две дурочки — поварихи — где ночуют? Не в палатке?

— Я руки повыдергиваю за девчонок, — раздался из-под ели голос Распути, и он из лежачего положения перешел в сидячее-приготовился, если потребуется, даже встать.

— У них две комнаты рядом с кухней, — ответил Вовка. — В одной повариха, в другой — эти девчонки.

Богдан выругался, поднял воротник, снял с сучка магнитофон, втянул голову в плечи и вышел из-под дерева.

— Пошли!.. И гори тут все голубым пламенем!

Спор

В штаб, как и в мастерскую, электричество было подведено заранее. Четыре окна штабной избы светились на поляне. О сне не думал здесь никто.

Из третьего взвода пока никаких сообщений не поступало. Это обнадеживало: если бы что-нибудь случилось, сержант или командир взвода уже явились бы с тревожным известием. И все-таки было неспокойно: что там, как, почему не горит костер? Или компанию Богдана разместили по палаткам?

— Если бы горел костер, — сказал подполковник, — можно было бы считать, что день прошел без особых че-пэ.

— Это как смотреть! — возразил Дробовой. — В первом взводе — две попытки драки, в четвертом — вино и сигареты, в третьем — отказ ставить палатку.

— День-то первый! — напомнил Клекотов и в который раз посмотрел в окно — не зажегся ли костер на Третьей Тропе. — По первым дням у меня и не то бывало. Важен день последний. Если что-нибудь похожее произойдет в конце сезона, тогда нас с вами до детей допускать нельзя!

— Какие дети! Половина из них — с меня ростом! — воскликнул Дробовой. — Вот я им марш-бросок километров на десять устрою — в колхоз, на прополку, да назначу норму выработки. В обед второй марш-бросок — обратно в лагерь. После этого ни драться, ни костры палить не захочется! А палатка дворцом покажется!

— Тут и не хочешь, да сбежишь! — улыбнулся комиссар Клим, выписывая столбцом фамилии мальчишек с датами их дней рождения.

— Все шутите! — Дробовой возмущенно мотнул бритой головой. — Мне кажется, вы на поводу у них идете!

— Молчу, молчу! — Клим снова уткнулся в список. — По-моему, наш главный конфликт возникнет через несколько минут! Я только проверю еще разок, чтобы не ломать копья даром!

Клекотов уже начал привыкать к постоянным спорам между Климом и Дробовым и не всегда вмешивался в перепалку. Сейчас он задумался о намерении Дробового направить ребят на прополку. Капитан даром слов не бросал. Видимо, он уже переговорил с председателем колхоза.

Кроме основных обязанностей лагерного военрука и дополнительной нагрузки по обеспечению режима Дробовой значился также и заместителем Клекотова по организации труда. Он определял, где, сколько и когда будут работать мальчишки. Но стоит ли их направлять на прополку? Подполковник хорошо помнил свое детство и неуважительное отношение подростков к этому занятию. Клекотов не сомневался, что и сегодняшние ребята не возрадуются от такой работы. В лагере собрались не столь уж великие трудолюбы, чтобы поручать им скучное однообразное дело и рассчитывать на какую-то пользу. Этим только можно отбить всякую охоту к работе. Надо было бы придумать что-то другое, и Клекотов перебирал в уме все то, чем он сам занимался в детстве с удовольствием.

Раздался негромкий и какой-то невеселый смешок Клима.

— Нет, я не ошибся… Завтра день рождения только у одного… Отгадайте, у кого?

Комиссар не случайно заговорил об этом. Еще в городе договорились отмечать в лагере дни рождения всех мальчишек. По официальному табелю эти празднества относились к поощрительно-воспитательным мероприятиям. А подполковник Клекотов считал их приятной возможностью приласкать, обрадовать мальчишку, показать ему, что его рождение — событие не только для него одного, а и для всех.