— Ну а как же, если, примерно, штиль, дяденька? — скажет кто-нибудь из молодых матросов.
— Что штиль! На штиль наплевать! Надо же когда-нибудь и отдохнуть кораблю.
О корабле Прокофьич говорит как об одушевленном существе и часто называет его самыми нежными именами, а иногда даже пускает по его адресу крепкие слова.
Теперь Прокофьич ведет разговор с Семеновым и бранит его за вчерашнее.
— Непутевый ты парень, как я вижу. Я думал, он о чем путном хныкал, а тут, на-кось, нашел время думать о девке! Нет, ты это дело брось! Какой матрос из тебя выйдет? Тебе только кочегаром быть на пароходе. Первого свеженького ветерка испугался!
— Теперь как будто не страшно, дяденька, — оправдывался Семенов. — А в сражении как, дяденька? Еще пострашнее будет?
— В сражении?.. Сражение — это, брат, такое дело! Верь моему слову: я старый матрос, худого тебе не скажу. В сражении, брат, ни на кого не надейся, как только на Бога. Видишь турка — стреляй, товарищу помогай, командиров слушайся, старших матросов почитай, потому, значит, старшие более твоего понимают.
Произнеся это глубокомысленное наставление, Прокофьич потушил свою трубку, бережно спрятал ее в карман и с азартом сплюнул.
— Нет, ты вот что мне скажи, — начал он вдруг. — Ты на своего барина обижаешься, что он тебе жениться не дал и в матросы сдал. Ты, брат, за это век за барина Бога должен молить. Ты скажи, под чьей командой ты состоишь? Кто твой командир? Ну, чего глаза выпялил?
— Господин капитан Кутров[28], - сказал Семенов.
— То-то. А над ним кто старший?
— Не знаю, дяденька.
— Дурак, деревенщина! Видно, что сейчас от сохи. Над капитаном начальник наш флагман контр-адмирал Новосильский[29], а старше его вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов.
— Владимира Алексеевича я знаю, дяденька.
— То-то, знаю! Да такого другого командира ты, молокосос, отродясь не видал и не увидишь, вот разве еще Павел Степанович Нахимов. Велика беда, в матросы сдали! А по-твоему как, в солдаты, что ли? Ты думаешь, там меньше бьют? Нет, брат! У нас линьками 'только воров дуют, а господа и вовсе не дерутся. Ты в армии не отдай-ка честь не то что генералу, а прапорщику! А у нас видел? Идет сам Владимир Алексеевич или Павел Степанович, а мы только шапки снимаем, а чтобы честь отдать — ни отнюдь! Да и то, иной раз снимешь шапку, а Владимир Алексеевич только рукой махнет: занимайся, значит, своим делом, а на пустяки время не трать.
— Ври больше, — вмешался в разговор подошедший боцман. — Только смущаешь молодых, матросов. И так у нас народ совсем избаловался.
— А тебе бы только скулы всем сворачивать. Только и'знаешь, что зря дерешься. Ты погоди, Михеич, как бы тебе самому бока не намяли…
— Ну, молчи, старый черт, — сказал боцман, отходя в сторону, и, подойдя к корабельному фельдшеру, стал отводить душу: — Просто житья от этого Прокофьича нет! Вор, пьяница, а господа его уважают. Бравый, говорят, матрос. Я бы этому бравому всыпал двести линьков, дай мне только волю.
Мичман Лихачев, стоя на палубе, смотрел вдаль, на беспредельное море, покрытое слабою зыбью. Он вспомнил о родном доме в смоленском поместье, о березовой роще, куда он с сестрами ходил по ягоды и по грибы. Вдруг на глаза ему попался матрос Семенов, который уже совсем повеселел и с наслаждением жевал черствый сухарь. Лихачев слышал часть разговора молодого матроса с Прокофьичем и заинтересовался этим чахлым, тщедушным человечком. Ему стало жаль матроса не за то, что Семенова вчера приколотили — проучить за трусость следовало, — а потому, что Лихачев вполне понимал тоску матроса по родной деревне и сочувствовал его жалобам на разлуку со своей невестой. Саша, белокурая, в розовом платье, усиливавшем румянец ее нежно-розовых щечек, припоминалась ему в эти минуты. Он впал в сентиментальное настроение. "Что, если я погибну в первом же сражении? — подумалось ему. — А еще хуже утонуть… смерть совсем бесславная… Что, если не убьют, а только ранят и вернешься домой безногим или безруким калекой?" И ему живо представился весь ужас матери, искаженные от страха лица сестренок, соболезнования родственников и знакомых. Лихачев даже зажмурил глаза, как будто с целью отогнать тяжелый призрак.
"Однако меня, кажется, расстроил вчерашний шторм; быть может, я немного простудился… Что-то знобит, — подумал Лихачев. — Надо попросить у доктора несколько гранов хинина".
Война с Турцией была наконец объявлена. В Севастополе с нетерпением ожидали известий о действиях нашего флота.
Было ясное ноябрьское утро. По Севастопольскому рейду сновали лодки. Дамы и девицы катались с кавалерами в гичках и яликах, любуясь видом города, поднимающегося амфитеатром над синими водами залива — синими, конечно, только издали, тогда как вблизи вода Севастопольского рейда в ясную погоду имеет яркий, настоящий изумрудно-зеленый цвет.
В небольшом полубаркасе, переправлявшемся через Южную бухту, легко было различить несколько барышень, и в числе их сестер-близнецов: Лизу и Сашу. Рулем правил знакомый шкипер с купеческого судна, грек атлетического телосложения. Парусом управлял отставной матрос. Были и кавалеры, между прочим, молодой граф Татищев и доктор Балинский. Татищев был в ударе, рассказывал о гонках яхт в Лондоне и о венецианских гондольерах. Доктор Балинский все время ухаживал за Сашей, иногда, впрочем, уделяя внимание и другой сестре. Кто-то из команды предложил, вместо того чтобы править к городу, прокатиться по рейду. Предложение было принято, и вскоре полубаркас при попутном ветре обогнул Николаевскую батарею, миновал Александровскую и выбрался в открытое море.
— А что, господа, если мы встретимся с турецким военным судном? — шутя спросил Татищев.
— Тогда, конечно, ваша обязанность быть нашими рыцарями, — сказала Лиза, вздрагивая при одной мысли о турках. — Надеюсь, вы не отдадите нас в плен туркам.
— Вы можете смело на нас положиться, — сказал граф. — Как артиллерист, я предлагаю в следующий раз взять с собою маленькую двухфунтовую пушку.
— Ах, я тогда боялась бы еще более, — сказала Лиза.
— Господа, нет ли у кого-либо подзорной трубы или хоть бинокля? спросил доктор Балинский. — Кажется, я вижу на горизонте пароход.
— Русска пароход, труба не надо, и так вижу, — сказал грек-шкипер и потом прибавил, подумав: — А на буксире турецка пароход.
— Ну, быть не может?! — радостно воскликнули некоторые из мужчин.
Стали смотреть в бинокли и в трубу, оказавшуюся у одного из моряков. Вскоре разглядели, что это в действительности был русский пароход, и пошли споры, какой именно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
