Читаем без скачивания Прусское наследство - Герман Иванович Романов

иначе со всех горожан втрое взыскано будет без всякой жалости. Фельдмаршал, ты о том особо присмотри — а то растащат добро королевское, а оно уже наше!

Последние слова были сказаны на русском языке, для Александра Даниловича — тот сразу же стал щуриться как довольный кот, дорвавшийся до горшка вожделенной сметаны. И этот вид «сердечного друга» Петру сильно не понравился, но он как никто знал, что все принадлежащее прусскому королю, а теперь ему с «братом» Карлом, будет собрано и подсчитано до последнего грошена…

Фридрихсбургские ворота в Калининграде — одно из редких сохранившихся крепостных сооружений того старого, эпохи Петра, Кенигсберга…

Глава 10

— Ты, Алексашка, рот свой так широко не раскрывай, такой костью подавиться насмерть можно. Ишь, что удумал — всю Пруссию к ручонкам своим блудливым прибрать, Мемеля тебе уже мало. Да нас тут пришибут в одночасье, стоит нашему «братцу» Фридрикусу новое войско собрать. Нет, тут иначе нужно, по кусочку отщипывать…

Петр усмехнулся, настроение у него с самого утра было хорошим — с Кенигсберга удалось стрясти не только чудовищно огромную по нынешним временам контрибуцию, но и множество всевозможных припасов, в которых отчаянно нуждалась его разоренная войной Ливония. И в эту секунду он искренне удивился — впервые поймал себя на мысли, что перестал думать о потерянном Московском царстве, что отринуло его и не восприняло реформы. И при этом сын настоящим отцеубийцей стал — ведь цель его жизни порушил, все труды и преобразования извел.

От этой мысли Петр Алексеевич заскрежетал зубами в бессильной ярости, не заметив, какой задумчивый взгляд бросил на него «сердечный друг». Но Меншиков неожиданно произнес:

— Мин херц, а помнишь, как в Саардаме мне сказал, что лучше плотником там быть, чем на Москве самодержцем. А сейчас почитай у тебя целое королевство, где все по-европейски обустроено. В Дерпте целый университет имеется, верфи есть опять же, мануфактуры. Хлеб свой растят, пусть на болотах жито худо родится. Герцоги курляндские, как мне сказывали, корабли свои в Новый Свет отправляли, али в Африку — запамятовал. Ливония, чай, больше той Курляндии, а если Мемель удержим, да еще половину шведской Померании отвоюем, то держава твоя сильнейшей на Балтике быть может. Алешка считаться с тобой почнет, бояре его толстопузые напугаются до икоты — ты ведь настоящий король будешь, ни хухры-мухры.

Голос верного Данилыча, спокойный и рассудительный, подействовал как бальзам — душевная боль стала медленно утихать, словно бы растворяясь. Петр Алексеевич даже головой мотнул, изрядно удивленный такими переменами. Меншиков продолжил говорить также доходчиво, и даже стал загибать пальцы, что бывало с ним редко — «светлейший», даром что образования не получил, считал великолепно, все же торговля пирогами сказывалась.

— Сам посмотри, мин херц, как все неплохо получиться может. Ливонский и Тевтонский ордена три века угрозу представляли, пока рыцари учение Лютера не восприняли, и герцогами их гроссмейстеры стать не пожелали. А ты в своих руках территорию не меньшую держать можешь.

— Обоснуй, Алексашка, что-то мне невдомек, — Петр совершенно успокоился, медленно прошелся по королевскому кабинету — в замке прусских монархов он и устроился. Взял с поставца заранее набитую трубку, неторопливо раскурил от зажженной свечи.

Вечерело, на Кенигсберг опустились сумерки, скоро нахлынет и темнота — сейчас на дворе пока август по русскому счету, здесь уже сентябрь наступил, осень. Пыхнул дымком, кивнул — Меншиков заговорил, загнув на деснице первый палец, словно ведя счет.

— У тебя во власти Эстляндия и Лифляндия — немцы тобой довольны, шведское правление с редукцией поместий и непомерными поборами им надоело. А ты тягостное бремя это с них снял…

— А что мне оставалось делать, Алексашка? Меня бы просто не приняли за монарха, и Алешка бы на себя землицу отписал.

— Теперь неважно, главное что приняли, хотя доходы в казну уменьшились, — тут Александр Данилович непритворно вздохнул, видимо и его сильно заботила эта проблема. Но заговорил дальше столь же уверенно:

— Немцы народец тамошний затюркали хорошо — эсты, ливы и латы им полностью покорны, народ темный, у них даже своей грамоты нет, немецкую речь учат. А потому чухонцы и тебе будут служить верно, коли им ты малые послабления сделаешь. Мало их только будет, полмиллиона не наберется, но так это дело легко поправить…

— Долго, Данилыч, ждать, пока новых людишек бабы нарожают…

— Так не на баб расчет нужен, мин херц. Ты старообрядцев привечай, тут их много, еще от патриарха Никона сюда сбежали. А ты их всех принимай, тебе патриарх спасибо скажет. И они тебе верны поневоле будут, а тут вопросы веры вторичны, хоть кукишем обмахивайся. Зато землица пустует, мызы сожжены, народец разбежался. В полон многих чухонцев к нам увели. Сам тысяч двадцать по своим деревенькам расселил…

Вот тут Меншиков скорбно вздохнул, и понять его было можно — всех приверженцев Петра царь Алексей лишил владений и имущества. А здесь наделить поместьями было невозможно — людишек мало, у немцев не отберешь, на дыбы встанут.

— А ведь ты прав, Данилыч — я всех раскольников приму, да по пустошам расселю, по всему западному берегу. Вот и будут моим офицерам поместья, — Петр оживился, мгновенно оценив всю пользу предложений фельдмаршала — умен и хитер, жаль, что вороват. А дело нужное предложил — ведь не только получит новый податный люд, но и поневоле ему верный, от гонений сбежавший (к которым он сам руку приложил). И что немаловажно, на понятном языке говорящие люди, и бывшие его подданные, как ни крути, а потому уже ясно, что от них ожидать.

— И это только начало славных дел, мин херц. Народец будет, рекрутов набрать можно больше, обучить хорошо, благо мундиры есть и оружия много. Побитых пруссаков ведь ободрали до нитки, даже башмаки сняли с крестами — нам все сгодится. И Карлу монетами отдали на триста тысяч талеров, а у нас половина слитками, тарелками и блюдами, да малость цепями и всякими украшениями. Но то в основном золото, даже кольца обручальные отдали — я их потом им же и продам, как город разбогатеет.