– Когда бросают курить, всегда так. Какое-то время – у кого-то больше, у кого-то меньше, – сказал я.
– Как это легко – рассуждать о других людях! – воскликнула Сумирэ. – Тем более тебе: сам-то ни одной затяжки в жизни не сделал.
– Если ты не можешь вот «так легко рассуждать о других людях», это значит, что мир вокруг тебя превратился в очень мрачное и опасное место. Вспомни лучше про Иосифа Сталина – что он творил.
На том конце провода Сумирэ погрузилась в бесконечную паузу. Тяжкое молчание – словно души погибших на Восточном фронте принесли его с собой.
– Алло! – подал я голос.
Сумирэ наконец отозвалась.
– Нет, по правде говоря, я не могу писать не только из-за того, что бросила курить. Конечно, и это причина, но не единственная. То есть, для меня это – как оправдание: «Я не могу писать, потому что мне нельзя курить, что ж, ничего не поделаешь». Так это выглядит.
– И поэтому ты злишься еще больше?
– Ну да, – вдруг послушно согласилась Сумирэ. Большая редкость. – И не только из-за того, что не могу писать. Больше всего меня угнетает другое: раньше я твердо знала, что писательство, само по себе, – это мое, а сейчас я в этом не уверена. Тут попробовала перечитать то, что написала совсем недавно, – жутко неинтересно, и что хотела сказать, в чем главная мысль – самой непонятно. Как будто издалека замечаешь грязные носки, которые только что стянули с ног и небрежно швырнули на пол. Такая вот несвежая картина, похоже на подгнившие овощи. Как подумаю, сколько времени и энергии я сознательно угробила, чтобы все это написать, так жить тошно.
– В таких ситуациях ты решаешь, что было бы неплохо позвонить кому-нибудь среди ночи, где-то после трех, чтобы «символично» пробудить этого кого-то от его мирного «знакового» сна.
Сумирэ спросила:
– Скажи, ты когда-нибудь сомневаешься, задаешь себе вопрос: «Правильно ли то, что я делаю сейчас или нет?»
– Для меня существует как раз очень мало вещей, в которых я не сомневаюсь.
– Правда?
– Правда.
Сумирэ постукивала ногтями по передним зубам – цок-цок-цок, словно каблучки по ночной пустынной улице. Задумываясь о чем-то, она так делала часто – одна из нескольких ее дурных привычек.
– Честно говоря, у меня таких сомнений раньше вовсе не было. Ну, конечно, я не настолько наивная дурочка, чтобы всегда быть уверенной в себе или собственном таланте. Хорошо понимаю: да, я еще не вполне сложившаяся, сырая личность и при том своенравная. Но чтобы когда-нибудь сомневаться в том деле, которое выбрала, – такого не помню. Я верила, что, в общем-то, двигаюсь правильно, пусть даже иногда и сбиваюсь с пути.
– Просто тебе раньше везло, – сказал я. – Только и всего. Это как долгий дождь сразу после посадки риса.
– Да, наверно.
– Однако в последнее время уже все не так.
– Да. В последнее время уже все не так. Временами на меня находит такое чувство, будто все, что я делала до сих пор, было неправильно, и мне страшно. Будто кругом – ночь, мне снится яркий сон, я вдруг просыпаюсь и какое-то время никак не могу понять, где же настоящая реальность. Вот такое чувство у меня сейчас. Понимаешь, о чем я?
– Думаю, что да, – ответил я.
– Наверно, никакого романа я уже не напишу. Последнее время часто об этом думаю. Что я такое? Всего лишь тупая девчонка, ничего не знающая о жизни. Такие вокруг кишмя кишат. К тому же – зацикленная на собственной персоне и мечтающая о чем-то несбыточным. Вот что я такое. Нужно скорее захлопнуть крышку рояля и уйти со сцены. Пока не поздно.
– Захлопнуть крышку рояля?
– В переносном смысле.
Я переложил трубку из левой руки в правую.
– Видишь ли, одну вещь я точно знаю. У тебя такой уверенности нет, зато у меня есть. Когда-нибудь ты напишешь прекрасный роман. Если прочесть то, что ты уже написала, это совершенно очевидно.
– Ты в самом деле так думаешь?
– Я всем сердцем так чувствую. Правда, – сказал я. – Разве в таких вещах я могу тебя обманывать? В твоих текстах есть много прекрасных, очень выразительных мест. Например, читая твое описание морского побережья в мае, я слышу ветер, чувствую запах моря, ощущаю нежное тепло солнца на своих руках. А когда ты пишешь о маленькой прокуренной комнате, в которой висит табачный дым, я на самом деле начинаю задыхаться от нехватки кислорода. Даже глаза режет. Так писать не каждому дано. В твоих строках есть жизнь, естественное течение, внутренняя сила. Твои слова как будто сами способны дышать и двигаться. Просто у тебя сейчас еще не выходит соединить одно с другим так хорошо, чтобы из этого получилось единое целое. Но это не повод взять и захлопнуть крышку рояля.
Сумирэ молчала секунд десять-пятнадцать.
– Это ты стараешься так меня утешить, приободрить что ли?
– Я тебя не утешаю и не приободряю. То, что я говорю, – убедительный, мощный факт.
– Как река Молдау?
– Как река Молдау.
– Спасибо, – сказала Сумирэ.
– Не за что, – ответил я.
– Иногда с тобой бывает жутко приятно. Как Рождество, летние каникулы и новорожденный щенок сразу вместе.
В ответ я промямлил нечто невразумительное – так всегда, если меня хвалят.
– Меня одно только иногда беспокоит, – сказала Сумирэ. – Вот возьмешь ты и женишься на какой-нибудь вполне достойной женщине, а меня совсем забудешь. И я не смогу тебе больше звонить, когда мне в голову взбредет, посреди ночи. Ведь так?
– Захочешь поговорить – позвонишь, когда светло.
– Нет, днем звонить неправильно. Ты ни-че-го не понимаешь.
– Это ты ни-че-го не понимаешь. Большинство человечества, когда светит солнце, работает, а ночью гасит свет и ложится спать, – возмутился я. Протест мой прозвучал так, как если бы кто-то посреди тыквенного поля промурлыкал себе под нос нечто пасторальное.
– Недавно я прочла в газете, – совершенно проигнорировала мои слова Сумирэ, – что у лесбиянок от рождения одна косточка в ухе по форме абсолютно отличается от такой же у обычных женщин. Маленькая косточка, названия не помню, какое-то мудреное. Выходит, что лесбийство – не приобретенная сексуальная ориентация, а генетическая особенность человека. Это открытие сделал американский врач. С чего он вдруг решил заняться такими исследованиями, ума не приложу, но как бы там ни было, после этой статьи я все время думаю о пустяковой косточке в ухе: интересно, а у меня она какой формы?
Я понятия не имел, что на это ответить, и потому промолчал. Словно плюхнули новую порцию масла на огромную сковороду – такой была эта не очень долгая пауза. Я спросил:
– Ты уверена, что испытываешь к Мюу половое влечение, да?
– На все сто процентов – да, – ответила Сумирэ. – Когда она появляется передо мной, эта косточка в ухе начинает легонько потрескивать. Как ветряные колокольчики из тонких ракушек. И я хочу, чтобы Мюу меня крепко обняла, а дальше – пусть все будет, как будет. Если это не половое влечение, тогда в моих жилах течет томатный сок.
– Хм… – изрек я. Что, интересно, я должен был ей сказать?
– Если задуматься с этой точки зрения о моей жизни, можно многое объяснить: почему меня не интересовал секс с мужчинами, почему я ничего не чувствовала, почему мне все время казалось, что я отличаюсь от других.
– Можно высказать собственное мнение? – спросил я.
– Конечно.
– Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь невероятно легко все объяснить, – наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: «Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной-единственной книги». То есть я просто хочу сказать, чтобы ты не спешила так легко делать выводы.
– Я запомню, – сказала Сумирэ. И тут внезапно связь оборвалась.
Я представил, как она вешает трубку и выходит из телефонной будки. Стрелки часов показывали половину четвертого. Я пошел на кухню, выпил стакан воды, затем снова нырнул в постель и закрыл глаза. Сон все не шел. Я раздвинул занавески: белая луна, как умная сирота, молчаливо плыла по небу. Я понял, что вряд ли уже засну. Сварил крепкий кофе, придвинул стул поближе к окну, сел, съел несколько крекеров с сыром. Потом, читая книгу, стал дожидаться рассвета.
