Я спохватился:
— Прошу прощения, уж не имею ли я чести разговаривать с королём?
— Королева — моя тётка, — был ответ. — Её зовут Виллатале. Вы будете жить у другой моей тётки, Мталбы.
— Большое спасибо. Так вы, стало быть, принц?
— Да, выходит, что так.
Чтобы окончательно меня успокоить, Итело объяснил, что за последние тридцать лет я стал первым белым человеком, посетившим этот край.
— Знаете, ваше высочество, — ответил я, — оно и лучше — не привлекать к себе внимания. Вам повезло. Не знаю, в чем тут дело, я посетил все исторические места Европы, но ни одно из них не может сравниться с вашей деревней по атмосфере древности и первозданности. Не бойтесь, что я побегу трубить о вашем местонахождении на всех перекрёстках или хотя бы стану фотографировать на память. Это совсем не в моем духе.
Он поблагодарил меня, но объяснил, что их поселение не имеет в глазах туристов никакой ценности. И заключил:
— Мистер Хендерсон, сэр, добро пожаловать в нашу деревню.
Стояла великолепная погода, несмотря на жару; все сверкало и искрилось; казалось, даже пыль благоухает и действует освежающе. Нас ждала группа женщин — как выяснилось, жён Итело — с тёмными кругами под глазами, словно там солнечные лучи поработали особенно интенсивно. Ладони более светлого оттенка напоминали розовый камень. Из-за этого они казались крупнее, чем на самом деле. Позднее мне довелось наблюдать, как несколько молодых женщин играли в «кошкину люльку», набрасывая на растопыренные пальцы верёвочку таким образом, чтобы получались разные узоры. У каждой были свои болельщики, которые радостно вопили «Ахо!», если узор получался особо замысловатым. Теперь же дамы поаплодировали нам на свой особый манер — сложив вместе запястья. Мужчины заложили в рот пальцы и засвистели. Я стоял и улыбался во весь свой огромный рот.
— А теперь, — молвил Итело, — мы навестим королеву — мою тётушку Виллатале. А затем — или одновременно — тётушку Мталбу.
Женщины принесли нам по зонтику. Солнце пекло нещадно, я весь вспотел, а эти символические зонтики, похожие по форме на увядшие цветы, почти не давали тени. Все мужчины и женщины были очень красивы и, пожалуй, удовлетворили бы строгий вкус Микеланджело. Мы двинулись парами, весьма торжественно. Итело возглавлял процессию. Я ухмылялся, но делал вид, будто щурюсь от солнца. Наконец мы приблизились к огороженной резиденции королевы.
Вот когда я начал понимать, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор и что именно вызвало потоки слез. Подойдя к загону для скота, мы увидели туземца с деревянным гребнем, склонившегося над коровой — самой обыкновенной коровой, ничем не отличавшейся от других, но я никогда не видел, чтобы со скотиной обращались подобным образом. При помощи гребня хозяин коровы тщательно укладывал шерсть между рогами в прихотливый локон. Он гладил и ласкал свою любимицу, а она явно была больна — не надо было всю жизнь провести в деревне, как я, чтобы понять: дело пахнет керосином. Она даже ни разу не боднула парня, как сделало бы всякое нормальное животное, выражая свою любовь. Сам скотник тоже имел удручённый вид. Над обоими витал дух безысходности. Дело в том, что арневи любят своих животных, как братьев и сестёр, может быть, даже как детей; в их словаре имеется не менее пятидесяти слов для обозначения всех разновидностей рогов и, как сказал Итело, несколько сотен слов для передачи «выражения лица». А также богатейший набор терминов, обозначающих коровьи повадки. Мне было нетрудно их понять: ведь я и сам испытывал привязанность к некоторым из своих свиней.
Но свинья — исключительно понятливое животное, чутко реагирующее на настроение и требования хозяина, так что для общения с ней не нужно создавать особый язык.
Процессия во главе с Итело остановилась. Все уставились на парня с коровой. Поняв всю глубину горя, которое во всех вызывало это зрелище, я двинулся было дальше, но следующая мизансцена оказалась ещё трагичнее. Седовласый туземец лет пятидесяти, стоя на коленях перед околевающей коровой, рыдал, содрогался всем телом и посыпал главу пеплом — то бишь пылью. Все скорбно наблюдали за тем, как он держал её за кручёные рога и умолял не покидать его. Но она уже ни на что не реагировала. Тут уж и я не совладал с потоком горьких чувств и обратился к своему спутнику:
— Ради Бога, принц, нельзя ли что-нибудь сделать?
Могучая грудь Итело приподняла короткую блузу — он вздохнул, явно не желая омрачать мой визит горестями племени.
— Вряд ли.
В этот момент случилось самое неожиданное из всего, что могло случиться: я увидел воду, причём в огромном количестве. В первый миг я был склонён счесть её оптическим обманом — игрой света на металлической поверхности гигантской цистерны. Но в близости воды есть нечто такое, что невозможно спутать ни с чем на свете.
— Не судите меня слишком строго, ваше высочество, но этот парень так убивается из-за коровы, а я явственно вижу воду — вон там, слева. Или это обман зрения?
Итело подтвердил мою догадку.
— И в то же время коровы дохнут от жажды? С водой что-нибудь не так? Она отравлена? Но этому горю можно помочь. К примеру, вскипятить её в больших чанах. Конечно, это — трудоёмкий процесс, но вы могли бы мобилизовать все племя — ваши усилия окупятся.
Все время, пока я говорил, принц кивал, словно соглашаясь с моими доводами, но, как потом оказалось, я ошибся.
— Благодарю вас, — вымолвил он, — за благие намерения. Но…
— Я не должен совать нос в чужие дела? Наверное, вы правы. Кто я такой, чтобы нарушать чужие традиции? Просто трудно на все это смотреть — и не попытаться предложить выход. Могу я, по крайней мере. взглянуть на эту воду?
Он нехотя дал согласие. Мы отделились от жён Итело и других жителей деревни и приблизились к цистерне. Я внимательно вгляделся в воду, но, если не считать ила и водорослей, она показалась мне вполне терпимой. А главное — её было много. Её удерживала толстая каменная стена; это была наполовину цистерна и наполовину дамба. Я смекнул, что где-то внизу должен быть источник: судя по пересохшим горным речкам, воде больше неоткуда было взяться. Чтобы она не испарялась, над цистерной сделали крышу из тростника площадью пятьдесят на семьдесят футов. После утомительного пешего перехода я бы с удовольствием сбросил одежду и нырнул в затенённую, тёплую, пусть даже мутную воду, чтобы поплавать и поплескаться. А ещё лучше — лечь и покачаться под хрупкой на вид тростниковой крышей.
— Ну же, принц, какие у вас претензии? Почему вы не можете ею пользоваться?
Он один подошёл вместе со мной к резервуару — остальные стояли ярдах в двадцати от нас и явно нервничали.
— Что вас гложет? — упорствовал я. — В воде есть что-то плохое?
Я присмотрелся повнимательнее и убедился, что под водой вершилась бурная деятельность. Я разглядел в пятнах света лягушек на всех стадиях развития: от головастиков с непомерно большими головами и хвостами, как у сперматозоидов, до полноценных пятнистых особей с длинными белыми лапками. Из всех живых существ в этой местности лягушки единственные казались вполне довольными жизнью, и я им искренне позавидовал.
— Можете не отвечать, — сказал я Итело. — Лягушки, да? Это из-за них вы не можете напоить скот?
Он сокрушённо покачал головой.
— Да, из-за лягушек.
— Откуда они там взялись?
На этот вопрос Итело не смог ответить. Все, что он знал, это что загадочные, невиданные доселе существа с месяц назад завелись в цистерне и воспрепятствовали поению скота. Вот оно, лежавшее на его народе проклятие!
— Проклятие? — удивился я. — Принц, вы же поездили по свету. Неужели вам в колледже ни разу не показали лягушку — хотя бы на картинке? Это совершенно безобидные существа.
— О да, — ответствовал принц.
— Значит, вы понимаете, что ваши драгоценные коровы не подохнут из-за нескольких безобидных зверюшек?
Он воздел руки к небесам и глубоко вздохнул.
— В воде не должно быть никаких живых существ.
