Марго, конечно, посещала вещевые рынки, когда родители зарабатывали немного. Она с улыбкой смотрела на знакомые палатки, на китайское барахло и удивлялась: а ведь правда, жили так люди, и мы так жили, и мама покупала мне вещи в этих палатках и торговалась с краснорожими торговцами из-за каких-то копеек. Было, было, и хорошо, что прошло.
А вот у Зины растянулась улыбка до ушей. Она ненавидела эту жизнь, ненавидела, но любила. Она знала все закоулки на своем рынке, знала, как звали торговцев, смотрящего и участкового, знала, где были пути отхода и дыры в заборах, умела находить незнакомых торговцев и кивать на них старшим братьям, умела ловко подворовывать жвачки и значки, незаметно зажимая их мизинцем и безымянным пальцами.
Но этот рынок был киношным. Ненастоящим.
Знаменитый Вадим Бородулин на съемочной площадке выглядел не так притягательно, как на красной ковровой дорожке. Своим видом он напоминал скорее грузчика. Даже выражение лица у него было не как у великого режиссера, властное и уверенное, а наоборот, придурковатое и неряшливое.
Это неприятно удивило Марго, а еще больше – Зину. Через что-то она была готова переступить ради карьеры в кино, но внимание толстых стариков ей никогда не нравилось. Впрочем, Бородулину было не до Зины: перед ним стояли примерно триста человек из массовки, часть из которых уже выглядели в стиле девяностых: кто в спортивном костюме, кто в кожаной куртке, кто просто в потертых рубашках или платьях. Ассистенты по костюмам бойко переодевали всех, кто не соответствовал дресс-коду, в специальном автобусе.
Зато все киношники были одеты практически одинаково: потертые поло и футболки, раздутые пуховики и жилеты, горшкообразные шапки, штаны с карманами на бедрах и кроссовки, и выглядели они тоже одинаково: напряженно, возбужденно, собранно. Всю массовку оглядывали еще человек пять, среди которых был и Герман, ужасно нервничающий. На огромном десятиметровом кране, напоминающем стрелу от настоящего подъемного крана, крутилась камера. Рядом с ней стояли техники и операторы, глядя в мониторы. Бригада осветителей устанавливала высокие, как на стадионах, осветительные приборы.
Герман, пользуясь возникшей паузой, подбежал к девушкам и начал рассказывать, глядя на Марго.
– Вот этот толстый, с бородкой, это Андрей, второй режиссер. Ну, это в России эту должность так называют, а по-голливудски – первый ассистент режиссера. Он за всей работой на площадке следит. Бородулин – за творчество отвечает, а Андрей – чтобы все было вовремя, чтобы все отделы: и грим, и костюм, и светики, и постановщики – взаимодействовали правильно. А рядом стоит наш цех: ассистент по актерам, бригадир массовки, ну и нас двое – второй и третий ассистент по актерам.
– А почему ничего не происходит? – спросила Зина. Она не сводила глаз с Германа.
– Это только кажется. Тут все под контролем, – улыбнулся он в ответ, наконец удостоив Зину взглядом. Даже не обратил внимания, какая она вызывающе красивая. И опять начал смотреть на Марго. – Оператор объектив подбирает, техники кран готовят. Массовка одевается, гримируется. Главные герои, актеры уже, по-моему, готовы. – Он хохотнул. – Это только в модных журналах у актеров все интересно. Типа они чуть ли не главные на площадке. А на самом деле они почти все время в автобусе сидят. Вызовут, дубль отснимут – и опять в автобус. Неинтересно.
– А кто из главных героев будет? Известные? – снова спросила Зина.
– Бородулин известных не снимает: принцип! – Герман снова посмотрел на Зину. – Он говорит: все эти рожи уже надоели. Пора новых звезд открывать, а не на старых ездить.
Бородулин наконец подошел к своим коллегам. Он рассеянно взглянул на них из-под своих очков с толстыми стеклами и сказал:
– Солнышко хорошее.
– Хорошее! – согласились все.
– Андрюша, что у нас по времени? – спросил Бородулин у толстого второго режиссера. – Не прозевать бы солнышко.
Андрей даже не глядел на записи: всю информацию, мгновенно меняющуюся, он держал в голове.
– По технике и свету – еще полчаса, массовку одеваем и гримируем – там тоже около получаса. Я, с вашего позволения, массовку сам расставлю.
– Ставь, Андрюша. Пойду-ка чаю попью.
– Настя! Чаю режиссеру! – гаркнул Андрей, и сразу же молодая девчонка, ровесница Марго, та самая, которая хлопала хлопушкой, побежала в сторону импровизированного буфета, сделанного из «Газели». Бородулин покачался на каблуках, развернулся и, уже уходя, добавил:
– Бандиты пусть бегут с двух сторон, а вон у той палатки я хочу драку. Давайте туда каскадеров.
Марго вдруг вспомнила, кого ей напомнил режиссер: Кутузова из кино «Война и мир»! Такой же немолодой, ленивый и сонный с виду, но ничего не пропускающий и держащий всю огромную армию под полным контролем.
Катю Марго уже потеряла из виду: ей выпала роль продавщицы, и подругу увели в другую часть рынка. Музыкантов из «Духа Огня» разделили: двое стали покупателями в образе рокеров (так что их даже переодевать не пришлось), а плотно сбитого Макса увели в стан бандитов (волосы ему спрячут под шапку, а усы с бородкой обещали сбрить).
Наконец, пришла очередь Марго и Зины оказаться в вагончике гримеров и костюмеров. Андрей бойко сортировал всех на три очереди: бандиты и вышибалы получали спортивные костюмы и кожаные куртки, продавцы – одежду похуже, покупатели – одежду получше. Несмотря на просьбы Зины играть продавщицу, ее назначили покупательницей и одели в костюм девушки весьма фривольного поведения: короткую расклешенную юбку с блестками, красный пуховик и сапожки. Марго тоже стала покупательницей, ей выдали обтягивающие джинсы, кроссовки и джинсовую куртку с подстежкой.
Потом в другом конце автобуса их усадили перед зеркалом, и художник по гриму взбил им челки и закрепил лаком, а потом сделал ужасный макияж, как у древних зачесанных рок-звезд восьмидесятых вроде «Европы», чьи плакаты висели на стенах у старших братьев.
– Ужас какой-то, – скривилась Зина, глядя на свое очень преобразившееся отражение. – Страшное было время. Страшная мода, страшные люди.
Марго выглядела немного поскромнее, но ее жутко бесила белая рубашечка с широким воротником. Но назвался груздем – полезай в кузов. Герман увидел их обеих и показал большой палец. Ассистент по актерам, потертый усатый мужчина, захохотал:
– Эх, девчонки, как здорово! Словно вернулись старые добрые времена! Жаль, что я немного постарел, а так – хоть прямо сейчас «прыгай в мою «девятку» и поехали в сауну»!
Герман вспыхнул, а Марго не смолчала:
– По-моему, вы что в девяностые, что сейчас – только на велосипеде ездили.
Усач не обиделся, а засмеялся еще громче:
