— А у вас были видения?
— Нет, но поскольку мой отец в ночь накануне своей смерти был предупрежден своим отцом, что он умрет, я предполагаю, что я и мой брат также обладаем привилегией наших предков, так как ничего предосудительного не совершили, чтобы потерять этот чудесный дар.
— Эта привилегия принадлежит только мужчинам из вашей семьи?
— Странно!
— Но это так.
Я оглядел молодого человека, который рассудительно и спокойно, полный достоинства, говорил мне о вещах, казалось бы, совершенно невозможных, и я повторил вслед за Гамлетом:
«Гораций, много в мире есть того.Что вашей философии не снилось» [4].
В Париже я принял бы такого молодого человека за мистификатора, но здесь, в сердце Корсики, в отдаленном маленьком селении он скорее выглядел простаком, который искренне заблуждается, или избранником судьбы, который считает себя более счастливым, а может, и более несчастливым, чем другие люди.
— А теперь, — спросил он после долгого молчания, — знаете ли вы все, что хотели узнать?
— Да, благодарю, — ответил я, — я тронут вашим доверием ко мне и обещаю вам сохранить тайну.
— Боже мой, — сказал он, улыбаясь, — да в этом нет никакой тайны, любой крестьянин в селе расскажет историю, подобную той, что я рассказал вам. Я лишь надеюсь, что брат мой не будет никому в Париже рассказывать о нашем чудесном даре. Это не приведет ни к чему хорошему: мужчины будут открыто смеяться, женщины впадать в истерику от ужаса…
При этих словах он встал, пожелал мне спокойной ночи и вышел из комнаты.
Я заснул не сразу, хотя и устал, а когда уснул, то сон мой был неспокойным.
В своих снах я смутно вновь увидел тех, с кем я днем встречался в реальности, но все они действовали как-то странно и беспорядочно. Только на рассвете я спокойно заснул и проснулся тогда, когда раздался звук колокола, который, казалось, бил мне по ушам.
Лежа в постели, я дернул свой колокольчик, потому что мой цивилизованный предшественник позаботился о том, чтобы шнурок колокольчика было можно достать рукой — роскошь, единственная в своем роде во всем селении.
Вскоре появился Гриффо с теплой водой.
Я отметил, что Луи де Франчи достаточно хорошо вышколил своего камердинера.
Люсьен уже дважды спрашивал, не проснулся ли я, и объявил, что в половине десятого, если я не подам признаков жизни, он сам войдет в мою комнату.
Было двадцать пять минут десятого, и, следовательно, он вот-вот должен был появиться.
На сей раз он был одет на французский манер и даже с французской элегантностью. На нем был черный редингтон, цветной жилет и белые брюки, ибо к началу марта на Корсике уже давно надевают белые брюки.
Он заметил, что я его разглядываю с удивлением.
— Вам нравится моя одежда, — сказал он, — это еще одно доказательство, что я не совсем дикарь.
— Да, конечно, — ответил я, — и сознаюсь, я немало удивлен, обнаружив такого прекрасного портного в Айяччо. А я в своем велюровом костюме выгляжу как какой-нибудь увалень по сравнению с вами.
— Это потому что мой костюм целиком от Уманна, и ничего больше, мой дорогой гость. Так как мы с братом абсолютно одинаковых размеров, то он, шутки ради, присылает мне свой гардероб, который я надеваю, как вы прекрасно понимаете, лишь в особых случаях: когда приезжает господин префект; когда совершает турне командующий 86-м департаментом; или если я принимаю такого гостя, как вы. И это удовольствие совпадает с торжественным событием, которое должно произойти.
Этот молодой человек сочетал в себе неиссякаемую иронию с высоким интеллектом. Он мог порой озадачить своего собеседника, но всегда оставался вежливым и сдержанным.
Я ограничился поклоном в знак благодарности, между тем как он с положенной в этих случаях тщательностью натянул пару желтых перчаток, сшитых по его руке Боуваном или Руссо.
В этой одежде у него действительно был вид элегантного парижанина.
А тем временем я и сам закончил одеваться.
Прозвонило без четверти десять.
— Итак, — сказал Люсьен, — если вы хотите увидеть этот спектакль, я думаю, что нам уже пора занимать наши места, конечно, если вы не предпочтете остаться завтракать, что будет более разумно, как мне кажется.
— Спасибо, но я редко завтракаю раньше одиннадцати или полудня.
— В таком случае, отправимся в путь.
Я взял свою шляпу и последовал за ним.
XI
Мы возвышались над площадью, стоя на верху лестницы из восьми ступенек, ведущих к двери укрепленного замка, в котором жили мадам де Франчи и ее сын.
Находящаяся прямо напротив площадь была заполнена людьми; однако вся эта толпа состояла из женщин и детей младше одиннадцати лет: не было видно ни одного мужчины.
На нижней ступени церкви в торжественной позе стоял мужчина, подпоясанный трехцветным поясом, — это был мэр.
Под портиком другой мужчина, одетый в черное, сидел за столом, а перед ним лежала исписанная бумага. Этот человек был нотариусом. А бумага была договором о примирении.
Я занял место по одну сторону стола с поручителями Орланди. С другой стороны были поручители Колона. Позади нотариуса устроился Люсьен.
В глубине, на хорах церкви были видны священнослужители, готовые отслужить мессу.
Часы прозвонили десять часов.
По толпе тут же пробежал ропот. Глаза устремились к двум противоположным выходам улицы, если можно назвать улицей неровный промежуток, оставленный между пятьюдесятью домами, расположенными произвольно, по прихоти владельцев.
Вскоре можно было увидеть, как со стороны горы появился Орланди, а со стороны реки — Колона, каждый в сопровождении своих сторонников. И согласно принятому решению ни у кого не было оружия. Их можно было принять за церковную процессию, если бы не бросалось в глаза чересчур суровое выражение некоторых лиц.
Предводители двух группировок резко отличались друг от друга.
Орланди, как я уже говорил, был крупным, поджарым, смуглым и гибким.
Колона был маленький, коренастый и крепкий, с короткими вьющимися рыжими волосами и бородой.
Каждый из них держал в руке оливковую ветвь, символическую эмблему мира, который они собирались заключить. Это была поэтическая выдумка мэра.
Колона к тому же торжественно нес белую курицу, волоча ее за ноги. Она предназначалась для передачи в качестве возмещения убытков. Ведь именно курица десять лет назад положила начало ссоре.
Курица была живой.
Этот пункт долго обсуждался и чуть было не расстроил все дело. Колона рассматривал как двойное унижение то, что ему предстояло возвращать курицу живой. Его тетя бросила тогда в лицо двоюродной сестры Орланди не живую, а уже убитую курицу.
