Читаем без скачивания Кровавый гимн - Энн Райс

Призрак никак не отреагировал на мои размышления. В его неподвижности было что-то настолько зловещее, что я начал терять самообладание.

– Ладно, молчишь, так молчи, – сердито сказал я, злясь на себя за дрожь в голосе. – Какого черта ты меня преследуешь? Ты что, думаешь, я могу все исправить, вернуть назад? Не могу. Никто не может. Хочешь, чтобы она умерла, преследуй ее, а не меня.

Никакой реакции.

И никоим образом не мог я умалить достоинство женщины, которая только что помахала мне рукой на прощание, чьи соленые слезы я все еще ощущал на своих губах. Не стоит и пытаться. Да что же со мной происходит, в конце концов?

В этот момент в гостиную, вытирая руки о фартук, заглянула из коридора Большая Рамона.

– Ну вот, теперь у нас появился еще один сумасшедший: разговаривает сам с собой, да еще и прямо у стола, возле которого непонятно зачем постоянно вертелся дедушка Уильям. Это я о призраке, часто являвшемся Квинну. Мы с Жасмин тоже его видели.

– Какой стол? Где? – отрывисто спросил я. – Кто такой дедушка Уильям?

Честно говоря, я знал эту историю. И видел стол, на который каждый раз указывал призрак, являвшийся Квинну. И все они из года в год обыскивали этот стол, но так ничего и не нашли.

Очнись, идиот!

Наверху влюбленный Квинн безуспешно старался успокоить Мону.

Томми и неизменно безупречный Нэш спустились к ужину и, негромко что-то обсуждая, прошли в столовую. Меня они не заметили.

Я подошел к витрине с камеями возле пианино. Расстояние между мной и призраком, таким образом, увеличилось, он остался далеко справа, но это ничего не меняло: горевшие злобой глаза продолжали меня преследовать, следили за каждым моим движением.

В застекленной, никогда не запиравшейся витрине были выставлены камеи тетушки Куин. Я поднял стеклянную крышку, которая крепилась петлями на манер книжной обложки, и взял в руки камею с изображением Посейдона и его супруги, мчащихся на колеснице, запряженной морскими коньками, по вздымающимся волнам. Мастерски выполненная картина смотрелась круто.

Положив камею в карман, я поспешил наверх.

Мону я нашел лежащей на усыпанной цветами кровати. Она рыдала, заливаясь слезами, в то время как отчаявшийся Квинн стоял в изголовье и пытался утешить возлюбленную.

Никогда еще я не видел, чтобы Квинн был так напуган. Я жестом дал ему понять, что все прошло как надо.

Призрака в спальне не было. Я не ощущал его присутствия и не видел его. Стало быть, он проявлял осторожность и не хотел светиться перед Моной.

Мона, обнаженная, с разметавшимися волосами, рыдала, лежа на кровати. Прекрасное тело мерцало среди цветов. Одежда тетушки Куин, аккуратно сложенная Большой Рамоной, упала и разлетелась по всему полу.

На секунду меня объял ужас. Этот удар я получил по заслугам и вряд ли мог его избежать, однако не собирался рассказывать о нем ни Квинну, ни Моне – никогда, сколько бы времени ни суждено нам еще скитаться по свету. Наверное, это был ужас перед тем, к чему могут привести минутные прихоти и сильная воля. Точнее, к чему они привели. Но, как всегда бывает, анализировать собственные эмоции было некогда.

Я посмотрел на Квинна – своего маленького брата, своего воспитанника.

Он ненавидел своих создателей, и ему даже не пришло в голову рыдать в их присутствии. То, что делала Мона, было вполне предсказуемо.

Я лег на кровать рядом с ней, откинул назад густые волосы и заглянул ей в глаза. Она мгновенно утихла.

– Что, черт возьми, с тобой происходит? – спросил я.

Мона медлила с ответом, а я, потрясенный открывшейся моим глазам красотой, не мог оторвать от нее взгляд.

– Ничего, – наконец сказала она, – если ты так ставишь вопрос.

– Ради бога, Лестат, – взмолился Квинн, – не будь таким жестоким, ты же понимаешь, какое испытание выпало на ее долю.

– Я не жестокий, – возразил я. (Это я-то жестокий?)

Я продолжал внимательно наблюдать за Моной.

– Ты меня боишься?

– Нет. – Она покачала головой и чуть нахмурилась, отчего между бровями пролегла небольшая морщинка. На ее щеках виднелись красные полосы от кровавых слез. – Просто я была так уверена, что умру.

– Ну, тогда исполни реквием, – сказал я. – Позволь, помогу тебе с текстом: «Зной, иссуши мой мозг! Соль семикратно жгучих слез, спали живую силу глаз моих!»

Она рассмеялась.

– Вот и хорошо, сладкий бутончик, мне, твоему Создателю, приятно слышать твой смех. А теперь выброси все темные мысли из головы, освободись от прошлого.

– Я так долго знала, что должна умереть. Господи, если подумать, до сегодняшнего дня я вообще ничего не знала, кроме этого! Мне суждено было умереть. – Слова спокойно слетали с ее губ. – Те, кто меня окружал, давно привыкли к этому, но я их разочаровала. Они говорили: «Ты такая красивая, мы никогда тебя не забудем». Умирание стало моей главной обязанностью. Я лежала в постели и старалась придумать, как сделать это легче для всех. Я хочу сказать, они были такими несчастными. Так это и тянулось год за годом…

– Продолжай, – попросил я, мне нравилась ее искренность и непосредственность.

– Был период, когда мне еще доставляли радость музыка, шоколад, ну, ты понимаешь, всякие мелочи – вроде пижамы с кружевами, например. Я вспоминала о своем ребенке, о дочери, которую потеряла. А потом у меня пропал аппетит, и я не могла ничего есть. А музыка только действовала мне на нервы. Я видела людей, которых на самом деле не было рядом со мной. Я думала, что, может быть, у меня никогда не было этого ребенка. Морриган так быстро исчезла. Но, с другой стороны, я не была бы обречена, если бы не родила Морриган. Я видела призраков…

– Дядю Джулиена? – спросил я.

Мона поколебалась и ответила:

– Нет. Дядя Джулиен приходил ко мне очень, очень давно, когда хотел, чтобы я что-нибудь сделала, и всегда только во сне. Дядя Джулиен на небесах, он не приходит на землю, если на то нет очень серьезных причин.

(Сильный, тщательно замаскированный страх.)

– Это были призраки людей, – продолжала Мона, – которые умерли и ждали меня, мои мама и папа, например. Ну, понимаешь, те, кто приходит, чтобы указать путь в иной мир. – Ее негромкая речь звучала удивительно мелодично, что, впрочем, свойственно всем вампирам. – Но они не разговаривали со мной. Отец Кевин говорил, что время еще не пришло. Отец Кевин – могущественный колдун. Он об этом и не догадывался, пока не вернулся домой, на Юг. По ночам он ходит в церковь Успения Богородицы и там, в темноте, когда горят только свечи, ложится на мраморный пол, понимаешь, во весь рост…

(Сокровенная боль. Я понимаю.)

– И вот так, распластавшись на полу, он созерцает распятого Христа и воображает, будто целует его кровоточащие раны.

– А ты? Ты, страдая от боли, молилась? – не удержался я от вопроса.

– Не очень усердно, – призналась Мона. – Молитва подразумевает некую логику, молящийся должен соблюдать определенную последовательность. В последний год я не была способна на такое.

– Ах да, понимаю, – сказал я, – продолжай.

– А потом что-то произошло. Люди хотели, чтобы я умерла. Что-то случилось. Кто-то… Они хотели, чтобы я покончила с этим…

– А ты хотела покончить с этим?

Мона немного помолчала.

– Я хотела убежать, – после паузы заговорила она. – Но потом кто-то… Кто-то… Я стала думать…

– О чем?

– О чем-то незначительном и мелком.

– Неправда, – возразил я.

– Я стала думать о том, как спуститься по лестнице, как добраться до лимузина и проскользнуть за руль, как раздобыть цветы, как добраться до Квинна…

– Понимаю. Поэтично. Необычно. Но не мелко.

– Целеустремленность, подкрепленная поэзией, – подсказала Мона. – «Туда она пришла, сплетя в гирлянды крапиву, лютик, ирис, орхидеи…»[7] Примерно так я и поступила.

– Один в один, – подтвердил я. – Но до того как ты решилась на это… был кто-то… ты собиралась о ком-то рассказать…

– Ко мне пришла Роуан, – не сразу ответила Мона. – Ты не знаком с моей кузиной Роуан.

(Разве?)

В ее прекрасных ясных глазах промелькнула боль.

– Ну, в общем… Да, пришла Роуан. Она обладает этим мощным даром…

– Скажи, она хотела убить тебя, чтобы помочь тебе или ради себя самой?

Мона улыбнулась.

– Не знаю. Думаю, она и сама не знала.

– Но она поняла, что ты догадалась, и не воспользовалась своим даром?

– Я сама ей сказала. Я сказала: «Роуан, ты меня пугаешь! Прекрати это, мне страшно!» И она заплакала. Или это я заплакала? Кажется, все-таки я! Во всяком случае, кто-то из нас.

Мне было очень страшно.

– И поэтому ты сбежала?

– Да, сбежала.

– «Она меж тем обрывки песен пела»[8].

Мона снова улыбнулась. Станет ли она говорить о женщине-ребенке? Она лежала очень тихо.

Я чувствовал, как волнуется Квинн, как его переполняет любовь к Моне.

Все это время его рука неподвижно лежала на плече Моны.

– Я не умираю, – сказала Мона. – Я все еще здесь.