Но вот раздался глубокий вздох Борового и затем следующие слова, произнесенные торжественным тоном:
– По грубому вычислению, этой температуре кипения при плюс ста двадцати градусах соответствует отрицательная высота в пять тысяч семьсот двадцать метров.
– Не может быть! Вы не ошиблись? – раздались возгласы.
– Проверьте сами! Вот вам таблицы… В них, конечно, нет данных для этой температуры кипения, которую никто никогда не наблюдал вне лабораторий. Приходится вычислять приблизительно.
Каштанов проверил вычисления и сказал:
– Совершенно верно. За эти два дня, карабкаясь через льдины, мы спустились на четыре тысячи девятьсот метров на протяжении каких-нибудь десяти-двенадцати километров.
– И не заметили такого спуска!
– Лезли вниз с высоты Монблана и ничего не знали! Это что-то невероятное!
– И непонятное! Приходится думать, что ледяной хаос – это ледопад на крутом обрыве, ведущем из кратера в жерло этого колоссального вулкана.
– Из которого нам придется теперь вылезать по такому же ледопаду на другую сторону!
– А мне непонятны и эта густая пелена туч, и этот ветер, который упорно дует с юга уже столько дней без перерыва, – заявил Боровой.
Но предположение о втором ледяном поясе не оправдалось. На следующий день путь шел по снежной равнине с пологим подъемом; вследствие этого и благодаря теплой погоде движение стало труднее. Термометр показывал немного выше нуля, снег размокал и прилипал к полозьям нарт, собаки тащились все время шагом. К вечеру с трудом сделали двадцать пять километров. В подъеме местности нельзя было сомневаться, и, устанавливая гипсотермометр, Боровой был уверен, что он покажет меньшую глубину, чем накануне.
Но вода не закипала долго; наконец пошел пар, и Боровой вставил термометр. Немного спустя раздался его крик:
– Это черт знает что такое! Это… это… – Он разразился проклятиями.
– Что такое? В чем дело? Термометр лопнул? – раздались возгласы.
– Я сам лопну или сойду с ума в этой дыре! – неистовствовал метеоролог. – Посмотрите сами, кто рехнулся – я или термометр?
Все вскочили и подошли к гипсотермометру. Ртуть показывала +125 градусов.
– Мы сегодня поднимались, а не спускались? – дрожащим голосом спросил Боровой.
– Конечно, поднимались! Целый день поднимались. Спору быть не может!
– А вода кипит на пять градусов выше, чем вчера у ледяного барьера! И это значит, что мы сегодня не поднялись, а спустились приблизительно на тысячу четыреста тридцать метров.
– И находимся, следовательно, на семь тысяч сто пятьдесят метров ниже уровня океана, – быстро подсчитал Макшеев.
– Но это же ни с чем не сообразно! – засмеялся Папочкин.
– Поверить в крутой спуск по льдам еще можно было, – прибавил Каштанов. – Но поверить, что мы спустились почти на полтора километра, когда путь явственно шел вверх по уклону, это противоречит здравому смыслу.
– Если только у нас не повальное помешательство, то я с вами согласен! – угрюмо ответил Боровой.
В это время Громеко и Иголкин, выходившие из юрты покормить собак, вернулись, и первый сказал:
– Еще один странный факт! Сегодня заметно светлее, чем вчера у льдов.
– А вчера было светлее, чем по ту сторону барьера, – прибавил Макшеев.
– Совершенно верно, – подтвердил метеоролог. – Самая темная ночь, вроде петербургской белой ночи, была перед ледяным барьером. Мы полагали, что находимся на дне впадины, и ослабление света было понятно: лучи полярного солнца не могут проникать так глубоко.
– Но теперь мы спустились несравненно глубже, а ночь гораздо светлее!
Долго еще обсуждали все эти противоречивые факты, но, ничего не выяснив, уснули. Утром Боровой первый вылез из юрты, чтобы сделать свои наблюдения.
Ветер дул по-прежнему с юга и нес все такие же низкие серые тучи, скрывавшие местность на расстоянии сотни-другой метров. Термометр показал – 1 градус, шел снег.
– Сегодня нужно проверить, поднимаемся мы или опускаемся, – предложил Макшеев. – У нас среди инструментов есть легкий нивелир и рейки.
Продолжалась та же снежная равнина, но снег немного подмерз и идти было легче. Уклон был небольшой, но несомненно вверх, и несколько нивелировок, произведенных в течение дня, подтвердили то, что видел глаз и что показывали собаки своим ходом.
За день сделали двадцать три километра, так как нивелировки отняли довольно много времени.
Как только юрта была расставлена, Боровой вынул свои приборы; кипятильник показал +128 градусов.
Боровой сочно выругался и плюнул.
– Единственное объяснение, что в этом провалище неприменимы физические законы, установленные для земной поверхности, и нужно вырабатывать новые, – сказал Каштанов.
– Легко сказать – вырабатывать! – сердился Боровой. – На лету их не выработаешь! Сотни ученых десятки лет трудились, а тут все идет насмарку, словно на другой планете. Я не могу примириться с этим и готов подать в отставку!
Все рассмеялись при этой выходке метеоролога, который все-таки взялся за вычисление и объявил, что за день поднялись, то бишь спустились, на восемьсот шестьдесят метров, и место находится на девять тысяч метров ниже уровня моря.
– Я навел справку в руководстве по физике, – заметил Каштанов. – Оказывается, вода кипит при ста двадцати градусах при давлении в две атмосферы и при ста тридцати четырех градусах при давлении в три атмосферы. Сейчас мы испытываем давление приблизительно в две с половиной атмосферы.
– Понятно, что при таком давлении чувствуешь себя скверно и голова идет кругом, – заявил Боровой угрюмо.
Остальные подтвердили, что уже с ночи, проведенной среди льдов барьера, самочувствие ухудшилось, ощущается давление в груди, тяжесть в голове, вялость движений; сон беспокойный, с кошмарами.
– И собачки тоже чувствуют себя плохо, – заявил Иголкин. – Они словно ослабели и тянут хуже, хотя подъем некрутой. Я думал, они просто устали, а дело-то вот в чем!
– Интересно пощупать пульс у всех… – предложил Громеко. – У вас нормальный сколько, Иван Андреевич?
– Семьдесят два… – ответил Боровой, протягивая руку врачу.
– Ну вот, а теперь сорок четыре! Разница чувствительная. Сердце при таком давлении работает медленнее, а это отражается и на самочувствии.
– Что же, если спуск будет продолжаться, то сердце совсем остановится? – спросил Макшеев.
– Ну, не до центра же Земли мы будем спускаться! – рассмеялся Громеко.
– Почему нет? – проворчал Боровой. – Эта чудовищная воронка, может быть, доходит до центра Земли. Я теперь всему поверю. И не удивлюсь даже, если мы выйдем из нее среди льдов Южного полюса.
