— Вот это весьма любопытно, — сказал он. — И какие же у тебя причины говорить, будто исследования эти опасны? Прошу, укажи мне факты в хронологическом порядке, с приблизительными датами и именами свидетелей, заслуживающих доверия, и их точными адресами.
— Прежде всего, скажи: известны ли тебе случаи, когда гипнотизёр, обретя власть над субъектом, пользовался ею с преступной целью?
— Десятки случаев — запальчиво воскликнул Вильсон. — Преступления, совершённые под влиянием суггестии.
— Я не имею в виду суггестию. Я про другое: когда внезапный импульс, непреодолимое побуждение поступает от лица, находящегося на удалении.
— Одержание![4] — завопил он в полном восторге. — Это самое редкое явление. У нас только восемь случаев, из которых вполне удостоверены лишь пять. Не хочешь ли ты сказать…
Его возбуждение было столь сильно, что он едва выговаривал слова.
— Нет, этого я не хочу сказать, — отрезал я. — Ты меня извини, дорогой друг, но мне сейчас нездоровится. Всего доброго.
Таким-то бесцеремонным образом я, в конце концов, избавился от него.
Он ушёл, потрясая карандашом и записной книжкой.
Вполне возможно, что я не умею проявлять стойкость в несчастье, но лучше уж не выносить сор из дома, а тем более не устраивать из неприятностей ярмарочный аттракцион.
Вильсону уже давно чуждо всё человеческое. Для него жизнь сводится теперь только к случаям и феноменам.
Я скорее умру, чем стану откровенничать с ним.
12-го апреля. Вчерашний день был благословенным днём спокойствия, и вечер прошёл без всяких происшествий.
Возвращение Вильсона сильно меня утешает.
Что отныне может сделать эта женщина?
Конечно, теперь, после всего сказанного, она должна питать ко мне такую же антипатию, как и я к ней.
Нет, она не может, не может желать себе любовником того, кто оскорбил её таким образом.
Нет, думаю, что я избавлен от её любви. Но чего ожидать от её ненависти? Не сможет ли она воспользоваться своей силой, чтобы отомстить?
Ба! К чему пугать себя призраками?
Она забудет меня, я забуду её, всё уладится.
13-го апреля. Нервы мои окончательно успокоились, а силы восстановились.
Я в самом деле думаю, что взял верх над этой тварью. Но должен сознаться, что какое-то опасение по-прежнему не оставляет меня. Мисс Пенелоса поправилась; мне стало известно, что сегодня в полдень она выезжала на прогулку в коляске вместе с миссис Вильсон по Грейт-стрит.
14-го апреля. Мне хочется вообще уехать отсюда.
И я уеду к Агате сразу же, как только закончится семестр.
Проявляю презренную слабость, но эта женщина ужасно действует мне на нервы.
Я снова виделся и разговаривал с ней.
Это случилось сразу же после ленча. Я курил в кабинете сигару, когда услышал в коридоре шаги Мюррея, моего слуги.
Послышались ещё чьи-то шаги. Следом за Мюрреем кто-то шёл.
Я не придал этому значения, как вдруг необычный звук заставил меня вскочить со стула. По телу пробежала дрожь.
Я никогда раньше не обращал внимания на тот своеобразный звук, который производит костыль калеки, но возбуждённые нервы поведали мне, что я слышу именно этот сухой стук деревяшки, перемежаемый глухим звуком, какой издаёт нога, касаясь пола.
В следующее мгновение слуга ввёл мисс Пенелосу.
Я даже и не пытался выказать обычные в таких случаях знаки вежливости.
Также и она не сочла нужным делать этого.
Я просто стоял с сигарой в руке и молча разглядывал вошедшую.
Мисс Пенелоса, со своей стороны, тоже молча взирала на меня, и её взгляд напомнил мне те страницы моего дневника, где я пытаюсь описать выражение её глаз и понять, насмешливое оно или жестокое.
Но сегодня в таких усилиях не было нужды: это была жестокость, холодная, непреклонная.
— Итак, — наконец проговорила она, — Вы всё находитесь в том же самом расположении ума, в котором я вас видела последний раз?
— Я всегда был в одном и том же расположении ума.
— Пусть между нами не будет неясностей, профессор Джилрой, — нараспев проговорила она. — Я не тот человек, над которым можно безнаказанно насмехаться, как вы скоро сможете убедиться. Вы просили меня провести серию опытов, вы завоевали моё расположение, вы признались мне в любви, принесли свою фотографию со словами нежной привязанности, а затем, в тот же вечер, сочли возможным высказать мне самые немыслимые оскорбления, причём в таких выражениях, какие ни один человек никогда бы не посмел употребить в мой адрес. Скажите мне, что эти слова вырвались у вас в минуту умственного помрачения. Я готова всё забыть и простить. Ведь вы отказываетесь от этих слов, Остин? Ведь на самом деле вы не ненавидите меня?
Я мог бы сжалиться над этой уродливой женщиной, столько страсти, любви и мольбы выражал её взгляд, каким бы грозным он ни казался.
Но когда я вспомнил, что я из-за неё пережил, сердце моё сделалось каменным.
— Если вы когда и слышали от меня признания в любви, — сказал я — то вам прекрасно известно, что говорили их себе вы сами, а не я. О моих же настоящих чувствах к вам вы услышали во время последней нашей встречи.
— Я знаю, кое-кто оговорил меня перед вами. Вероятно, он?
И она в ярости стукнула костылём в пол.
— Хорошо, — проговорила мисс Пенелоса. — Вам прекрасно известно, что я могу сию же минуту заставить вас улечься у моих ног, как собачонку. Вам больше не видать меня в минуту слабости, когда можно, оскорблять меня безнаказанно. Берегитесь, профессор Джилрой. Ваше положение поистине ужасно. Вы просто ещё не отдаёте себе отчёта в той полноте власти, которую я над вами имею.
Я пожал плечами и отвернулся.
— Ладно, — продолжала она после некоторой паузы, — если вы презираете мою любовь, посмотрим, что вы скажете, когда вас охватит страх. Вы улыбаетесь, но наступит день, когда вы будете молить о прощении. Да-да, при всей своей гордыне вы будете валяться у меня в ногах и проклянёте тот день, когда из меня, своего лучшего друга, сделали самого заклятого врага. Берегитесь, профессор Джилрой!
Я увидел мелькнувшую в воздухе белую руку и лицо, в котором не было почти ничего человеческого, так оно было обезображено яростью. Наконец моя мучительница ушла. В коридоре долго слышались её ковыляющие шаги и стук костыля.
Скверно стало у меня на душе.
Смутное предчувствие надвигающихся бед овладело мной.
Я тщетно силился уговорить себя, будто всё это лишь пустые слова и угрозы ярости. Мне слишком хорошо запомнились её безжалостные глаза, для того чтобы я мог убедить себя в этом.
