Всю зиму, всю осень и большую часть северной весны лоси держались открытого редколесья, где с утра до вечера обламывали ветки осин и вершинки сосенок и острыми зубами-резцами снимали-срезали кору со стволов деревьев. Но стоило прийти настоящему теплу, стоило появиться по берегам лесных рек и озер первым зеленым стрелочкам осоки, как лесные быки и коровы меняли привычный ритм жизни и устремлялись к воде — ручьям, рекам и озерам.
Нет, лосей влекла к воде не осока, сладкая, мягкая в первые дни жизни, они почти безразлично миновали только что поднявшиеся из воды молодые, и тоже сочные и сладкие, столбики нового тростника и все дальше и дальше от берега заходили в воду. И там, где вода доходила почти до лопаток, лоси останавливались и принимались «копаться» в ручье или в озерном заливе так же старательно и упрямо, как копаются на лесной поляне, отыскивая сладкие, сочные корни, лесные свиньи, дикие кабаны. Здесь, в озерном заливе или на дне лесного ручья, лоси разыскивали себе пищу — они искали молодые побеги кубышек и белых лилий.
Мне много раз приходилось видеть, как «копаются» в воде лоси, но я никогда не переставал удивляться тому старанию и упорству, с которыми эти животные добывали себе из воды пищу…
Зайдя в воду, лесной бык или корова прежде всего обрывали листья и цветы белых лилий и желтых кубышек, которые плавали на поверхности. Когда эти листья и цветы были оборваны и съедены, животное опускало голову в воду и там, в воде, отыскивало молодые, еще не поднявшиеся к поверхности листья и бутоны цветов.
Разумеется, очень скоро после того, как лось заходил в воду, вода взбаламучивалась ногами животного, и в такой мутной воде уже нельзя было разобрать молодые побеги, только что приподнявшиеся со дна. И тогда лось опять опускал голову в воду, ухватывал зубами толстое, узластое корневище лилии или кубышки и вытаскивал его из донного ила.
Корневище всплывало к поверхности, и теперь животное спокойно, без особых усилий обрывало молодые побеги. Но все то время, пока лось, опустив голову в воду, трудился на дне ручья или озерного залива, по ручью или по озеру громко и далеко разносилось характерное «бульканье», — опустив голову в воду, животное, как спортсмен-подводник, постепенно выпускало набранный в легкие воздух, пузыри шумно достигали поверхности и точно рассказывали всякому посвященному, что на ручье или в озерном заливе вовсю трудится лось.
Заслышав издали (а по воде да еще во время тихих белых ночей любые звуки слышно очень далеко) знакомый шум-бульканье, я смело подплывал на лодке чуть ли не к самой лосиной морде. А лось, занятый подводной работой, ничего не знал обо мне. И только тогда, когда заканчивался запас воздуха и животное поднимало из воды голову и как следует отфыркивалось, оно видело перед собой лодку и человека, недоуменно растопыривало уши-локаторы, а затем, поняв свою оплошность, кидалось к берегу, шумно и высоко выбрасывая из воды передние ноги.
Лось исчезал в лесу, а на месте его недавнего пиршества оставался перерытый, взбаламученный ручей, озерный залив. Все, что росло, цвело здесь, было уничтожено, перемешано с илом, с торфом, с клочками оторванных берегов-плавунов, и из этой грязно-коричневой каши то там, то здесь торчали вывороченные со дна корневища. Эти пятнистые, бледно-желтые корневища, чем-то походившие на доисторических огромных змей, уснувших среди трясины первозданного хаоса, были хорошо заметны издали и тут же рассказывали тебе, что именно сюда, к этому ручью, к этому заливу лесного озера, стали выходить по ночам лоси…
Ручьи и заливы лесных озер лоси баламутили только по ночам. Дело в том, что с наступлением таежного, парного от болот, летнего тепла в тайге появлялась масса слепней, которые, казалось, готовы были съесть все живое. Стоило солнцу чуть-чуть приподняться над лесом, как первые отряды кровожадных насекомых выбирались из своих ночных укрытий и принимались свирепствовать.
Самые страшные атаки слепней приходились обычно на полуденные и жаркие послеполуденные часы, но к вечеру слепни стихали, а с заходом солнца исчезали совсем. Хоть и поздно заходило за лес солнце северного лета, но тот малый отрезок времени, что разделял между собой закат и новый восход, все-таки приносил в тайгу относительный покой. Этим периодом покоя, когда не было слепней, пользовались не только совхозные пастухи, которые с наступлением северного лета чаще пасли свои стада лишь по ночам, но и лоси. С наступлением вечера лоси выбирались из глухих еловых островов, где весь долгий день спасались, отстаивались от слепней, и не спеша направлялись к лесным ручьям и озерам, где и проводили недолгую летнюю белую ночь. К утру, к первым лучам солнца над еловыми вершинами, еще в густом, молочном тумане, лоси покидали ручьи и озера и осторожно выходили на знакомые тропы, что вели к местам дневного отстоя…
Этот лось тоже вышел на свою тропу осторожно. Внимательно осмотрелся, прислушался и медленным сытым шагом побрел дальше с ночной кормежки через заросли ольшаника и ивы к еловому острову, где можно будет спокойно отдохнуть до следующего вечера. Теперь осталось лишь миновать болото…
Сзади уже большая часть пути по открытому месту, в стороне среди осоки предательски поблескивает черная лыва-топь. Лыва сейчас останется в стороне, потом тропа поднимется в редкий сосняк, а дальше рядом с тропой потянется густое, чащобное мелколесье, где можно тихо, не торопясь, не опасаясь врагов, проложить дорогу к месту отдыха.
Но тихая дорога лося вдруг оборвалась… Тяжелый, угрюмый бык испуганно рванулся в сторону, далеко разбросав ногами клочья сырого мха. Жидкая торфяная каша плеснула из-под копыт и осталась широко сохнуть под солнцем на буром ягодном листе. И на эту мягкую кашицу тут же легли быстрые следы волков…
Волки бросились к лосю из засады, вырвались из-за стены густого ельника и стянули жертву коварным полукольцом… Опасность! Уйти! Рвануться вперед вдоль болота!.. Но впереди тропа уже перерезана волками… Назад, обратно по тропе!.. Но путь к отступлению загорожен матерым волчищей… В тайгу, в ельник!.. Но и оттуда кинулись к жертве два быстрых серых охотника… И уже нет болота, нет топи, которую животное только что старательно обходило — есть враги, опасность. Надо спастись. Надо уйти от преследователей… И лось бросается на открытое, чистое место — бросается на чисть болота…
Предательскую лыву-топь еще можно обойти справа, но волчья дуга захлестывает, закрывает дорогу в ту сторону… Влево! Но слева тоже волки… Лось мечется по чисти болота, копыта уходят все глубже и глубже, и морда уже касается мокрой косматой болотной травы… Ноги уже не вытянуть, не ударить копытом врага… И серые охотники, будто зная это, теперь не торопятся, не гонят лося дальше к топи — достаточно, что жертва вязнет, теряет скорость и силы и не может обороняться… Лось безоружен, и клыки волков уже рвут его крутую шею…
