Что остается? Достоинство. Но не то достоинство, на которое так ополчились критики, не национальная гордость, но спокойное и мудрое примирение с судьбой. Демонстрируют его в фильме двое: постаревший, изуродованный юнкер и его возлюбленная, понявшая, что в ход вещей вмешиваться больше нельзя. Лично мне кажется, что в героине Джулии Ормонд михалковского больше, чем в герое Меньшикова. Но оба они подтверждают любимый михалковский тезис, обозначенный еще в «Утомленных»: будь собой, только собой. И — будь что будет. Вот и все достоинство.
Ода консерватизму
Почему я считаю, что Никита Сергеевич Михалков способен стать идеальным президентом? Ну, не только потому, что он первоклассный художник — хотя и это тоже существенно: политик обязан уметь подать себя и свою страну. Михалков на этот раз подал свой фильм очень талантливо: сыграл на обманутых ожиданиях, напугал рекламой, утешил картиной, потратил на проект очень много денег — но в массе своей не наших денег… Кстати, возглас: «На что ушли народные деньги?!» — особенно пикантен: деньги-то французские народные, как песенка про пастушку.
Один из михалковских соратников, работавший на массовых сценах картины, сказал автору этих строк: фильм можно было снять вдвое быстрее и в несколько раз дешевле. Но масштаб был бы не тот. И Михалков, одевая своих юнкеров в батистовое белье и широко всех об этом оповещая, отчасти прав: в России традиционно ценится не смысл, не польза, а размах. В этом и есть утешение наше. Иное дело, что размах этот должен быть веселым, поддразнивающим, а не мрачно-серьезным.
Но главное, почему я бы хотел видеть Михалкова президентом, — его консерватизм. Дело в том, что в России случилось ложное, глубоко порочное отождествление великодержавного патриотизма с фашизмом, и олицетворением этой путаницы стал генерал Макашов. На самом деле имперское сознание не только не тождественно фашистскому — оно прямо противоречит ему.
Консерватизм — это семейное чтение вслух, надушенные бороды, обеды в честь сорокалетия литературной деятельности какого-нибудь народника, это усадьба, походы по грибы, чай с клубникой и сливками и объяснение в росистом саду. Консерватизм — это введенная в некоторые рамки свобода слова и печати и несколько формализованное, но уютное православие. Это Александр III, удерживающий на плечах крышу вагона.
А фашизм — явление модернистское, всему этому уюту противоречащее. Это относительность любой морали, это сексуальная неудовлетворенность… Никакой сексуальной подоплеки у консерватизма нет: тут только целуются в беседках и на сеновалах. А фашизм — это Эрос в обнимку с Танатосом, черная, подпольная стихия. И русская демократия современного образца к фашизму была куда ближе, чем к здоровому русскому обществу второй половины прошлого века. Прежде всего потому, что бал у нас правило подпольное сознание, маргиналы, которые захватили и кинематограф.
Вот почему Никита Михалков так ополчился на малобюджетный проект студии Горького, на всякого рода «Упырей», на так называемые стильные и культовые фигуры, на весь этот бал мелкой нечисти. Там есть талантливые люди, но душевного здоровья нет. Фашизм — это сексуальная перверсия, садизм, экстаз, забвение здравого смысла. Консерватизм — это размеренная семейная жизнь в ее толстовском понимании, и юнкера своего Михалков так назвал не случайно.
Поэтому я и полагаю, что приход Михалкова к власти гарантирует нас от фашизма как макашовского, так и блатного толка. Ведь и фашисты, и блатные одинаково склонны к истерике и одинаково ненавидят любые нравственные законы, признавая лишь законы своего клана. Так что ни «пальцующие» бизнесмены в златых цепях, ни полунищие фанатики в лохмотьях не имеют при нем никакого шанса. А шанс получат те, кто и в наши перевернутые времена был верен себе — ходил на работу, растил детей, любил близких.
На идее дома легко примирить и демократов, и консерваторов — лишь бы не было пошлости. А пошлости у Михалкова нет: его ироничная, тонкая, легкая картина это лишний раз подтвердила. И то, что в последнее время наметился его не скажу «блок», но активный интерес к Григорию Явлинскому, в высшей степени показательно.
А уж та ярость, с какой набросилась на Михалкова значительная часть московской прессы, показательна вдвойне. Не хочет, ой, не хочет кое-кто такого конкурента! А ведь Михалков выгодно отличается еще и тем, что всей рекламной кампанией «Цирюльника» сумел весело и непринужденно развенчать культ собственной личности: ему нравится дразнить коллег, критиков и соперников. Для искусства такие дразнилки только благотворны: всегда лучше рассчитывать на сопротивление, а не на фальшивый восторг.
…На том же юбилее Ибрагимбекова в Доме кино один из сценаристов шутливо заметил: Ибрагимбеков в выигрыше потому, что он, как хорошая собака, спаривается с породистыми. Вот нашел себе бультерьера с неразжимающимися челюстями — и счастлив…
В финале вечера на сцену поднялся чрезвычайно веселый Михалков.
— Международное сообщество бультерьеров, — сказал он, обворожительно скалясь, — просило передать, что болонки могут не беспокоиться.
№ 7(129), 1 марта 1999 года
«Премия людей, которые заработали достаточно денег, чтобы подумать об искусстве»
Григорий Горин сделался председателем отборочного жюри новой актерской премии «Кумир». Эта должность была ему предложена после смерти другого превосходного кинодраматурга — Эмиля Брагинского. Особенность «Кумира» в том, что она задумана как премия деловых кругов. Естественно, все эмоции, вызываемые у российской интеллигенции словосочетанием «деловые круги», автоматически переносятся на премию и отчасти на Горина.
[Дмитрий Быков:]
— Григорий Израилевич, не смущает ли вас нечто в самом сочетании актерской премии с «деловыми кругами»? Боюсь, в интонации презентационных речей — и, увы, даже в вашей — благодарность этим кругам выглядит как реверанс в сторону партии родной, как благодарность за счастливое детство.
[Григорий Горин:]
— Прямой вопрос — прямой ответ. Словосочетание «деловые круги», когда речь заходит об искусстве, меня действительно смущает. И если бы наименование премии зависело от меня, она называлась бы, вероятно, так: «Премия людей, которые заработали достаточно денег, чтобы иметь возможность подумать об искусстве». Это было бы менее формально и более откровенно.
Насчет реверансов в сторону родной партии. Да, на ином собрании деятелей культуры о спонсоре говорят даже более подобострастно, чем когда-то — о секретаре горкома товарище Пупове, почтившем наше собрание своим присутствием… Восторга, как вы понимаете, это не вызывает. Но у деятелей искусства, коль скоро мы рискуем так называться, есть профессиональный интерес, художественная задача пробраться между двумя отвратительными крайностями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
