Это я ворчу. Мандраж. От осознания того, что произойдет на этом неровном, холмистом пространстве меня трясет. Я видел много смертей, но то, случится завтра, можно назвать бойней, гекатомбой — массовым жертвоприношением. Десятки тысяч убитых, которые будут лежать в несколько слоев. Пропитанная кровью земля. Не всех павших похоронят. Спустя 12 лет один из участников Бородинского сражения посетит поле и с горечью увидит разбросанные повсеместно человеческие кости. К 25-летию Отечественной войны здесь наведут порядок, а на высоте, где стояла Курганная батарея, поставят обелиск, у подножия которого по ходатайству Дениса Давыдова захоронят тело Багратиона. В 1932 году обелиск взорвут, как и другие памятники на Бородинском поле. Их сочтут не имеющими исторической (!) и художественной ценности. Взрывом выбросит из саркофага кости Багратиона, и они будут валяться под открытым небом. По иронии судьбы через 12 лет именем генерала назовут самую блестящую операцию Красной армии. Но даже это обстоятельство не заставит большевиков воссоздать обелиск на поле славы русского народа, это произойдет уже на закате СССР.
Откуда у революционеров эта страсть к разрушению? Почему надо «до основанья, а затем»? Во Франции они выбросят из саркофагов останки королей, будут громить церкви и дворцы, в СССР — планомерно взрывать церкви. Покойная бабушка рассказывала мне о специальных командах подрывников, которые в 30-е годы ездили по селам, занимаясь этим черным делом. Передвигались они под охраной, дату приезда держали в секрете. Если крестьянам удавалось узнать, они перехватывали разрушителей и убивали. Это обстоятельство, к слову, заставило большевиков отказаться от тотального сноса храмов. Хватило ума сообразить, что нового восстания крестьян власть может не пережить.
Что-то я не о том думаю. Настроение у всех тревожное. Французы уже пришли. Встали в паре километров от наших позиций и развели костры. Кашу варят, как и мы, к слову. Только у нас греча, а у них — рис. Не привычный мне белый, а коричневый, случалось нам захватывать его в трофеях. Вкусный, кстати, егерям понравился. Готовимся ужинать. Баратион приказал армии отдыхать. Перед ужином выпить по чарке, утром тоже нальют. Понимает генерал, что для многих эта выпивка станет последней. В моем времени основной удар французов пришелся по армии Багратиона. Она потеряла свыше 60 % личного состава. Многие части — и того больше. В сводной дивизии Воронцова уцелело 300 человек из 4000, и ее расформировали. Сказать бы это Кутузову, но поверит ли? Даже слушать не станет. Я для генералов никто — какой-то обер-офицер из егерей. Так что выпьем и поедим. Интересный факт: у французов солдат носит выпивку в манерке, в русской — водку раздают централизовано под надзором офицеров. То ли для отчетности, то ли не доверяют нижним чинам. К слову, объявили приказ: раненых с поля солдатам не выносить, этим займутся ратники. Нас это не касается — есть свой эвакуационный отряд. Обучили фурлейтов и прочих нестроевых. В бою у них нет дела, вот, пусть и займутся.
Ужинаем молча. В меню — каша с хлебом, ибо деликатесов не достать: маркитантов отогнали далеко в тыл, а ближние селения очистили от продуктов передовые части — подмели все до последнего зернышка. Что еда — дома и сараи раскатали по бревнышку. Они ушли частью на укрепления, частью на дрова. Кашу для десятков тысяч человек варить-то надо. Уцелело только несколько изб, да и те для генералов. Полковники рады захудалому овину, но и тех не хватает. Многие спят под открытым небом. Удивительная тишина стоит на русских позициях. Зато французы веселятся. У них играют оркестры, а крики Vive l'Empereur! («Да здравствует император!») различаем даже здесь. Ну, так тихо, а звук вечерами разносится далеко.
Слышен топот копыт. Приближается. К нам? К кострам подлетает офицер на мышастом жеребце. Здесь это распространенная масть, мой Мыш не исключение. На офицере белые лосины и зеленый мундир с эполетами и аксельбантами. Штабной.
— Майора Спешнева и подпоручика Руцкого к князю Багратиону! — объявляет посыльный. — Здесь они?
Мы с Семеном встаем.
— Поспешите, господа! — говорит офицер и исчезает в сумерках.
Вот ведь, кашу не дали доесть! Идем пешком. Наши кони расседланы, а до Семеновской всего ничего. Минуем околицу и направляемся к избе в центре деревни. Штаб Багратиона выдает суета всадников и пехотинцев. Одни забегают во двор, другие — обратно. Входим и мы. В сенях за столом с горящей свечей, прилепленной к столешнице, сидит адъютант. Пламя при нашем появлении колеблется и трещит.
— Майор Спешнев и подпоручик Руцкий к князю Багратиону, — докладывает Семен.
— Подождите! — кивает адъютант, встает и скрывается за дверью. Обратно появляется почти сразу. — Прошу, господа!
Сгибая головы, а иначе никак — притолоки здесь низкие, входим внутрь. В избе, склонившись над столом, стоят Багратион и Сен-При. Они рассматривают карту, которую освещает подсвечник. Пламя свечей отбрасывает на задумчивые лица красные отблески. При нашем появлении генералы выпрямляются.
— Подойдите! — прерывает Багратион доклад Семена. Подчиняемся. — Завтра, майор, будете при мне подвижным подкреплением, — продолжает князь.
Все понятно: затыкать дыры в случае прорыва врага. Смертнички мы с Семеном.
— Но я позвал вас не за тем, чтобы это объявить. Приказ можно передать и через адъютанта. Мой начальник штаба, — кивок в сторону Сен-При, — хочет побеседовать с поручиком Руцким. Пожалуйте, Эммануил Францевич!
— Хочу спросить вашего мнения, подпоручик, — начинает генерал. — Под Смоленском вы безошибочно угадали действия неприятеля, предсказав фланговый обход через Красный. Не могли бы вы сказать о действиях Бонапарта сейчас? Вы служили во французской армии, и хорошо знаете ее манеру.
Все ясно. Багратион вспомнил, как облажался под Смоленском, не поверив лекарю, но признать это не комильфо. А знать хочется: слишком высоки ставки. Поэтому действует через начальника штаба.
— Разрешите? — указываю на карту.
— Извольте, — кивает Сен-При.
Подхожу, наклоняюсь и делаю вид, что изучаю расположение войск. Чего тут изучать, я его наизусть знаю. Во-первых, из прошлого, во-вторых, улучив момент, объехал поле. Все как в моем времени. Но притвориться стоит: скорому ответу не поверят. В избе тихо, слышно только, как трещит пламя свечей и напряженно дышат генералы.
— Главный удар Бонапарт нанесет здесь, — указываю на левый фланг нашей армии.
— Почему тут? — немедленно подключается Багратион.
— Правый фланг нашей армии прикрывает Колоча. Чтобы обойти его, необходимо форсировать реку. Сделать это можно, но рискованно. Войска в такой момент уязвимы. Бонапарт на это не пойдет, хотя может изобразить атаку, для наглядности, скажем, захватив Бородино. Но это будет ложный маневр. Основные силы бросит сюда, — указываю на укрепления перед Семеновской. — Цель — обойти нашу армию, нанести ей фланговый удар, разгромить и отрезать путь к Москве.
— Уверены? — это уже Сен-При.
— Головой ручаюсь. Если обману, можете расстрелять.
Сен-При смотрит удивленно. А что? Мне терять нечего.
— Как поведет атаку Бонапарт?
Это уже Багратион. Пробрало князя. Неприятно знать, что на твою армию враг навалится со всей силой.
— Он артиллерист. Поэтому первым делом подтянет пушки — стволов триста. Расстреляет укрепления, а потом бросит в бой пехоту и кавалерию. Укрепления они захватят легко. После чего — обход с фланга. Одновременно со стороны Утицы, полагаю, нанесет удар корпус Понятовского.
— Мы отобьем укрепления обратно!
— А они захватят их снова. Упорства французам не занимать, и их больше. Будут драться до последнего нашего солдата. После чего возьмут Утицу и Семеновское и выйдут в тыл Первой армии.
— Вы говорите так, будто знаете наперед, — это уже Сен-При.
— Под Смоленском было так же. Мне не поверили, и к чему это привело? Дивизию Неверовского едва не растерзали. А был бы там наш корпус, и Мюрат с Неем кровью бы умылись.
