откликнулся и спас меня.
— Ладно, твоя взяла, — кивает лысый бандит и морщится, — что за жизнь? Столько времени на тебя потеряли, а тебя и трогать нельзя!
— Так вы позвоните Кариму? — немного вылезаю из своей трусливой оболочки, примеряя на себя роль невесты влиятельного человека. — Если сделаете это быстро, я даже могу не рассказывать, что вы тут со мной делали.
Мужчина оценивающе прищуривается, но никак не комментирует мои слова. Они оба уходят из коридора и кому-то звонят. Я не слышу ничего. Не разбираю ни звука. В голове непрекращающийся гул, словно кто-то включил пылесос и заодно забил мне ватой уши. Обнимаю себя руками и пялюсь в пол. Везде снова бардак. Гораздо хуже, чем раньше. Но я точно знаю, что больше не прикоснусь к уборке.
В этом доме мне небезопасно, здесь мне нельзя оставаться. Папа довел нас с братом до предела, его грязные делишки привели нас к катастрофе. Я не знаю, чем всё это закончится, но именно в эту минуту я заливаюсь слезами и рисую в голове страшные сценарии — один хуже другого…
— В общем, так…
Вздрагиваю, понимая, что мужчины вернулись в кухню. От них разит решимостью и собранностью. Что они будут делать?
— Можешь быть свободна. В следующий раз сразу называй имя покровителя. У нас оплата не почасовая, заплатят за количество адресов. А ты времени нам потратила уйму. Эх, бедовая, живи пока, смотри хорошо отблагодари Абашева, тебе повезло с женихом.
Громкие шаги, хлопок двери, и меня оставляют одну.
Что теперь? Мне самой позвонить Абашеву? Поблагодарить? Что они ему сказали и что он ответил? Я с ума сойду от стыда, когда придется держать перед ним ответ. Пусть сейчас я спаслась от насилия, причиненного двумя страшными бандитами, впереди меня будет ждать расплата в постели Абашева. Думать об этом невыносимо, не помогает уверенность, что выбора не было. Возвращается липкий стыд, отвращение. Я продала себя. Продала!
Ведь он сразу мне дал четкий расклад, что я должна для него сделать, и вряд ли он оступится. Нет, я не смогу, не смогу взять и позвонить ему. От напряжения меня разбирает истерический смех. Так и с ума сойти недолго. Надо как-то взять себя в руки, умыться, позвонить в СИЗО. Мне нужно немедленно знать, что сделали с Артёмом! Его Абашев должен тоже защитить, если я пойду на его условия.
А вдруг они станут другими? Вдруг он потребует от меня чего-то похуже? Впрочем, что может быть хуже, чем лечь в постель с тем, кого презираешь, и стать инкубатором для его ребенка?
Дрожащей рукой беру телефон и набираю номер Абашева. Ведь перед смертью не надышишься. Куда мне тянуть? Может быть, я не доживу до завтрашнего дня, если не пойду на его условия. Или мой брат…
Звучат гудки. Они иглами колют мне прямо в мозг. Напряжение запредельное.
— Да? — слышу на том конце стальной голос Карима и тут же кидаюсь в омут с головой.
— Я согласна.
— Кто это?
В смысле? Язык тут же прилипает к нёбу, а в голове сумбур. Но не успеваю среагировать, как звучит грубоватый смех в трубке.
— Расслабься, Софья. Я тебя узнал. Что ты хотела? Передумала? — его голос звучит так, словно он ни капли не сомневался в этом исходе. Ненависть к нему вспыхивает с новой силой. Как же я смогу? Как выполню то, что сейчас должна пообещать?
— Я согласна стать вашей женой в обмен на защиту, — выдавливаю из себя, сцепив зубы.
— Интересно, — медленно тянет звуки, — и с чего ты вдруг переменила мнение?
— Мне сказали, что брат ранен! Вы должны ему помочь, и немедленно! Или… вы это и без меня знаете, — добавляю сдавленно. Силы покидают меня. Рассказать про визит бандитов не хватает уже решимости. Артем важнее. Его жизнь в опасности!
— Собирайся, за тобой приедет водитель.
— В доме сломана дверь, я не могу так всё оставить, — господи, что я несу? О чем беспокоюсь? Это уже видимо нервное. Теряю разум, цепляясь за мелочи, в попытке хоть немного отстрочить расплату.
— Почему дверь сломана? — безразлично интересуется Карим.
— Здесь были бандиты, — подавляю нервный смешок. — Надеюсь, это не вы их прислали.
Короткое ругательство. Не понятно, на кого злится Карим. На меня, на ситуацию, на бандитов?
— Починят твою дверь, никто не попадет в ваш жалкий домишко, если ты так об этом переживаешь. Водителя я уже отправил, жди.
— Мне нужно собрать вещи…
— Тебе вряд ли они понадобятся.
— Почему? — почти выкрикиваю нервно.
— Софья, успокойся. Я уже думаю, что надо бы и врача прислать. Ты в порядке?
От того что мой враг проявил сочувствие, пусть и минимальное, глаза начинает жечь от слез.
— Со мной все нормально. Главное узнать как Артем. Умоляю… Я только ради него согласилась.
— Я уже понял, как важен тебе статус мученицы, — перебивает резко. Я уже дал распоряжение, в СИЗО едет адвокат. Собери минимум самого необходимого, водитель будет через двадцать минут. Отвезет тебя в мою квартиру в центре. Я приеду когда освобожусь.
Что на это ответить? Да, хозяин. Я буду ждать, терпеливо и покорно? Но я совсем не такая!
— Тебе обязательно меня постоянно унижать и подчеркивать, какая моя жизнь жалкая по сравнению с твоей⁈ — вырывается у меня. Даже на ты внезапно перехожу, хотя предпочитаю держать дистанцию с Абашевым.
— Упаси боже унижать тебя, мне это неинтересно, — в тон отвечает Карим. — Я просто говорю как есть. Хочешь поспорить и потратить мое время?
— Значит, ты будешь указывать мне, что говорить, а что — нет? Я думала, что стану женой, а не рабыней!
— Молодец. Верно уловила. Я буду говорить, как вести себя моей жене. Дерзить мне точно не смей. Это ясно? Иначе никакого договора не будет. Ты и так тянула слишком долго.
Карим отбивается, телефон едва не выскальзывает из моих рук, а я даю наконец волю слезам. Их очень много, меня накрывает сильная истерика. Только за пару минут до приезда водителя успеваю чуть прийти в себя, умыться. Вещи собрать не успеваю. Ношусь по дому, осознавая, что Карим прав. Красть у нас нечего, так что мое замечание по поводу неисправной двери было более чем глупым. Отец продал все ценное, что было. Особенно когда Артема забрали.
Бросаю в сумку несколько платьев, белье, косметические принадлежности, старенький ноутбук, пару книг. Все очень хаотично. Фотоальбом, где еще можно увидеть другую семью. Счастливую. Любящую.
Не знаю зачем беру его. Словно сюда уже не вернусь. Я ведь не в рабство продаюсь, это все временно. Да, мне придется сделать то, что противоречит моим убеждениям. Но это не означает клеймо на всю жизнь, не так ли?
Не знаю, может быть успокаиваю саму себя.
Пока
