Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

class="p1">— Кто знает, что будет завтра? Не приведи господь, доживем до конституционной монархии…

— Типун вам на язык!

Собеседники зашептали еще тише, я слышал лишь отдельные слова, вернее имена — Екатерина Третья, Лорис-Меликов, Скобелев…

Скобелева вам подавай⁈ Так вот он я, получите!

Развернулся и в упор уставился на побелевшие лица. Не знаком я был с этими господами, наверняка штатскими генералами. Замерли ни живы, ни мертвы, с ужасом взирали на меня, проглотив языки. После того как я снес Победоносцева, многим уже казалось, что для меня нет авторитетов и чинов — любой мог попасть под нож. За какие грехи? Был бы человек, а грех найдется, а с этой петербургской сволочью и искать особо не нужно — все в дерьме замазаны. За редким исключением. За редчайшим.

Вот к такому человеку я и собирался. Меня ждал председатель первого среди всех российских судов, Петербургского.

* * *

Анатолий Федорович Кони, умница и специалист каких поискать, вот уже как три года находился под страшным прессом — ему не могли простить дела Засулич. Выдавливали всеми правдами и неправдами, но он держался. По его словам, «чего ждать остальным, если добровольно, с готовностью и угодливой поспешностью я откажусь от лучшего своего права — от несменяемости, стоит лишь попугать меня неудовольствием высших сфер?» Как по мне, позиция, достойная уважения!

Между тем, меня по секрету просветили, что вины Кони в деле Засулич не усматривается. Болван-прокурор довел до абсурдного решения присяжных — не виновна! Председатель же суда с самого начала предвидел, что выйдет худо и просил вести дело в особом судопроизводстве, главное — чтобы по закону. Но даже для него приговор оказался неожиданностью.

Похожий на старого шкипера, только без трубки, Анатолий Федорович встретил меня без особого восторга. Его некрасивое лицо с резкими чертами было напряжено — я поспешил его успокоить.

— О деле Засулич ни слова. Хочу предложить вам занять пост обер-прокурора по уголовным делам в министерстве юстиции.

Кони опешил.

— Это какая-то уловка? Министр юстиции Набоков делал заходы в этом отношении, но он предлагает мне — специалисту именно по уголовном праву — пост председателя департамента по гражданским делам. Все лишь бы для того, чтобы убрать меня с поста судьи!

Я помотал щекобардами.

— Вовсе иное держу в голове. Мне нужен непредвзятый, действительно независимый суд. Например, над Треповым. Над людьми великого князя Николая Николаевича. А еще мне нужно, чтобы суд над народовольцами не завершился смертной казнью. Ни к чему делать из террористов мучеников. Тем более нужно избежать скандала с повешением женщины, чего доселе никогда у нас не делали, чтобы всякая сволочь в Европе не тыкала в нас пальцем. Хватит с нас того, что следы покушения ведут не в рабочие кварталы, а в дворцы на Неве.

Похоже, сегодня был день потрясений для председателя Петербургского суда, но я нисколько не лукавил. О многом умалчивал, это правда. В частности, о том, что всю мерзкую банду народовольцев намеревался по-тихому сгноить в Алексеевском равелине. Условия там жуткие, быстро передохнут. Осталось придумать, что делать с Перовской. Что же касается «дворцов», это внутрисемейное дело. Пока в России только так — доколе не наступит время конституционной монархии.

— Полагаю, подробностей от вас я не услышу, — осторожно уточнил мой собеседник. — Да и наш разговор не мешало бы ограничить рамками, за которыми открывается изящный способ давления на будущего судью.

Мы рассмеялись. Интересно, он понимает, что диктатура и законность меж собой уживаются слабо? Равно институты самодержавия, которое из диктатуры помещиков превратилось ныне в диктатуру бюрократии самого дурного толка, на которую нужно накинуть узду. В том числе через гласный суд — Кони нужен стране как воздух.

— Если примете мое предложение и возглавите уголовный суд всей России, сможете подобрать на свое место человека, равного вам по степени самоуважения и неподатливости? Особенно, как вы говорите, высшим сферам?

Кони задумался, затарабанил пальцами по столу.

— Я подумаю.

— Данными мне Государем Императором полномочиями, — твердо сказал я, глядя прямо в глаза Анатолию Федоровичу, — имею твердое намерение очистить страну от гнили, разъедающей ее основания, угрожающей самой великой России. К таковым в одинаковой степени отношу как высокопоставленных трутней, так и лиц, жаждущих больших потрясений.

Ответ последовал незамедлительно:

— Я всегда придерживался точки зрения, что суд влияет на народную нравственность и служит проводником народного правосознания.

— А печать?

— Печать есть лишь механический способ воспроизведения мыслей, — усмехнулся судья. — Если мы говорим о ней как о рупоре этих мыслей, то ясно вижу как хорошее, так и дурное. И то, и другое точно также, как и суд, влияют на нравственность в масштабах государства. Клевета и диффамация может произвести самое тяжелое впечатление. Бытует мнение, «лес рубят, щепки летят» — редактор, напечатавший неправду, мог впасть в ложное заблуждение, что преследует общественные цели, мог подумать, что борется со злом и…

— И погубить репутацию невинного государственного деятеля, как случилось с тайным советником Стеклем, нашим послом в Вашингтоне, — продолжил я мысль Кони. — Я давеча справлялся об обстоятельствах продажи Аляски и с удивлением обнаружил, что приписываемая творцам этой сделки пропажа денег есть наглая ложь. Почти все деньги пошли на закупку в Англии железнодорожного оборудования, лично держал в руках финансовые документы. Каждый раз садясь на поезд, нашим согражданам не мешало бы подумать, что до точки назначения их домчит кусочек русской территории, в потере которой они обвиняют несчастного дипломата, вынужденного проживать ныне за границей.

Я не стал, естественно, объяснять Кони причины моего интереса к этой запутанной истории. Личная просьба Дяди Васи, уж очень он негодовал насчет продажи Аляски. Когда все узнал, успокоился и заверил меня, что ничто не мешает нам вовремя подсуетиться и отхватить свой кусок пирога от будущей «золотой лихорадки» в самой северной провинции САСШ.

— Вы хотите привлечь к суду издателей?

— Я хочу добиться от печати выполнения ее предназначения. Вскрывать государственные преступления — этого права ее нельзя лишать ни при каких обстоятельствах. Напротив, ее власть следовало бы расширить, удерживая не в ежовых рукавицах, но наказывая рублем, когда зарвется. Серьезным рублем, — подчеркнул я.

— Иными словами нужен ценз. Свобода печати не должна мешать уголовному судопроизводству, не сеять смуту, не оскорблять нравственность, не призывать к преступлению.

Я удовлетворенно кивнул.

— Именно так. Займетесь разработкой закона о печати? С Лорис-Меликовым уже согласовано.

— Я? — искренне удивился Кони.

— Ну