Марица понимала, что нехорошо путешествовать без фрейлины. Одна из них, обещавшая сопровождать ее в Мариенбад, в день их отъезда из Вильценштейна покинула дворец.
– Простите, ваше королевское высочество, – сказала она Марице, когда уезжала, – я счастлива быть с вами, но его королевское высочество подверг меня таким оскорблениям, каких я себе и представить не могла.
– Вы знаете, что он не ведает, что творит, – прошептала Марица.
– Вы не совсем правы, ваше королевское высочество, – ответила фрейлина, – есть слова, которые женщина не должна слышать. Извините, сударыня, но я возвращаюсь домой, и ни я, ни мои близкие больше не появятся при дворе.
Марица так и не смогла успокоить ее. Впрочем, в какой-то мере было и лучше, что они приехали в Мариенбад без фрейлины, ведь не надо – было ни перед кем извиняться, когда Фридрих бывал не в себе. Ее, однако, очень угнетало одиночество, когда Фридрих принимал свои процедуры, а ей не с кем было погулять по городу или посидеть в саду. Принцесса иногда приглашала свою горничную пойти с ней в магазины, но Хельга была уже стара и не любила ходить. Она также говорила, что у нее столько дел, что и без этих бессмысленных прогулок едва хватает времени содержать в порядке гардероб хозяйки. Единственным развлечением Марицы было чтение, которому она жадно предавалась, сидя в приемной, пока Фридриха осматривал врач или ему делали специальный массаж.
Иногда она спрашивала себя, а будет ли вообще в ее жизни что-нибудь, кроме отвратительных сцен с Фридрихом, когда они вместе, и изнуряющего ожидания, когда его нет. Правда, само пребывание в Мариенбаде, сама возможность смотреть в окно – даже было лучше, чем быть запертой в четырех стенах в Вильценштейне, где ей ничего не позволялось изменить.
У предыдущей великой герцогини, как считала Марица, был ужасный вкус, но Фридрих, как ни просила принцесса, не позволил ей даже выбрать шторы для ее же собственной гостиной.
Все комнаты во дворце были выдержаны в мрачных коричневых тонах в сочетании с горчичным цветом. Везде ощущался недостаток красок, и даже цветы тускнели, попадая во дворец. Для Марицы, родившейся в одной из самых красивых стран мира и боготворившей красоту, было почти физически невыносимо смотреть на все это уродство. Ей не доставлял удовольствия даже сад, потому что определенные цветы высаживались в одно и то же время года почти с армейской точностью, и принцессе запрещено было менять традиционную программу.
Иногда она со слезами на глазах вспоминала широкую, открытую степь, по которой ездила верхом с отцом. Ей не хватало также серебряных рек, полевых цветов, покрытых снегом горных вершин на фоне голубого неба, а особенно умнейших венгерских лошадей. Каждый день, каждую секунду она невыносимо тосковала по своей семье.
Почему в Вильценштейне никто не смеется? Почему, когда она пыталась заговорить о чем-нибудь интересном, ей отвечали сквозь зубы и тотчас же меняли тему разговора, начиная обсуждать политику Германии?
Даже музыка, которая, как ей говорили, близка каждому немецкому сердцу, здесь казалась какой-то задушенной.
Мариенбад же был прекрасен, и через несколько минут Марица следовала за мужем по коридору и думала, что вскоре они снова окажутся на солнышке. Фридрих ворчал и жаловался на опоздание. Он всегда хватался за малейшую возможность выразить свое неудовольствие и на любой проступок кидался, как собака на кость. Марица приучилась не обращать внимания на многое из того, что он говорит.
Они удалялись от отеля, солнце светило ей в глаза, и все, что говорил Фридрих, доносилось до нее, как звук отдаленной грозы в летний день. Было позже обычного, и все общество уже прогуливалось в парке, а дамы в своих шляпах, украшенных цветами, и с солнечными зонтами в руках сами были похожи на прекрасные цветы. Главное для них было не загореть. И в то же время каждой так хотелось быть замеченной на освещенной солнцем террасе за колоннадой! Один из телохранителей принес принцу Фридриху кружку воды, и Марица осмотрелась. Кроме хорошеньких женщин, было еще много такого, на что стоило посмотреть. Мужчины были или среднего возраста, или вовсе пожилые. Принцесса узнала короля Болгарии Фердинанда и короля Греции, а немного в стороне, несколько необычный в своей красной феске, стоял Хаким-паша.
Марицу всегда забавлял вид польских рабби, прогуливающихся среди элегантных социалистов. С головы до ног в черном, в широкополых шляпах и наглухо застегнутых одеяниях, напоминающих восточные халаты, с черными бородками и жирными локонами, они были похожи на призраков тьмы. Марица с интересом рассматривала трех из них, когда ее окликнули. Она обернулась и увидела, что король Эдуард уже давно подошел к ней, пока она смотрела в другую сторону.
– Доброе утро, Марица, – сказал он очень сердечно. – Глядя на вас, трудно поверить, что вам прописаны воды, как и мне.
Марица сделала реверанс, улыбнулась ему и сразу же увидела, что рядом с ним были еще двое: посол Португалии в Англии маркиз да Совераль, давний друг короля, и лорд Эркли.
Когда принцесса отвечала на почтительное приветствие лорда, она почувствовала, что краска смущения залила ей лицо, и тотчас же опустила глаза, не в силах взглянуть на него. Король беседовал с принцем Фридрихом, и Марице показалось, что ее муж более любезен и общителен, чем вчера утром.
Внимание короля было отвлечено появлением очень интересной дамы в огромной шляпе из зеленого тюля, и пока маркиз да Совераль говорил с принцем Фридрихом, лорд Эркли осведомился:
– Как ваше самочувствие сегодня?
Марица посмотрела на него и, встретившись с ним глазами, вдруг на миг потеряла способность говорить. Она ничего не помнила, кроме того, как добр он был к ней вчера ночью. Она хотела ему сказать, что долго думала над его словами и действительно впервые за несколько лет почувствовала себя счастливой. Потом вспомнила просьбу герцогини и быстро сказала:
– Герцогиня де Вальер, старая подруга вашей матери, очень хотела бы видеть вас. Она живет в отеле на первом этаже.
– Да, конечно, я навещу ее! – живо откликнулся лорд Эркли. – Кажется, я вспоминаю, моя матушка рассказывала о герцогине.
– Она будет просто в восторге, – произнесла Марица.
– Подойдите сюда, Эркли! Мне нужно сказать вам кое-что!
У Марицы было такое чувство, что голос ее мужа прогремел, как выстрел из пушки. Маркиз да Совераль отошел от принца, и его место занял лорд Эркли.
– Доброе утро, ваше королевское высочество! – сказал он. – Позвольте мне еще раз поблагодарить вас за чудесный обед.
Марица подумала, что это была простая снисходительность лорда, так как ничего подобного в его душе не было.
