А на самом деле Макс был ярым жизнелюбом, остряком и весельчаком. И было у него такое стихотворение:
Меня повстречали Оля и Ляля
заверещали они о-ля-ля
меня не чая встретить
гуляли они скучая и тихо скуля
меня они крепко облобызали
ведь мы не виделись с февраля
и бросив в урну букет азалий
который им подарил спекулянт
мне описали свои страданья
мол тра-ля-ля и еще тополя
беседа в пивном закончилась зале
попойкой на двадцать четыре рубля
а потом мне добрые люди сказали
что Оля блядь да и Ляля блядь
и как мне быть теперь я не знаю
смеяться или же хохотать.
Вот и я не знал, "смеяться мне или же хохотать". Но могу ли я на самом деле в чем-то винить Ольгу? Такие были у нас времена. А у цыган нет "времен", у них есть только традиция. И я ощутил, что уже за одно это начал уважать столь глубоко презираемое мною доселе племя.
... Но она не обиделась, и мы весь вечер просидели с ней в "Гандже", болтая, "мол, тра-ля-ля и еще тополя"... Например, я поинтересовался, зачем тут, на станции, принадлежащей контрабандистам, улицы оснащены специальными гравитационными генераторами.
- Здесь что, бывают важные государственные персоны? - спросил я.
- Нет, никогда, - отрицательно покачала она головой. - Тут есть свои большой шишки.
- И это законно? - продолжал удивляться я.
- Нет, тут нет закона, - развела она руками. - Свой закон. Тут порядок, добавила она. - Он больше, чем там. - Ляля показала рукой в потолок. - Тут покой.
Я не сразу понял, что она имеет в виду. Но потом дошло. Вот как. Мы - в мире организованной преступности. И, как это бывало и в России конца двадцатого века, мафиози тут умеют поддерживать порядок не хуже, а возможно, и получше, чем официальные власти.
Хотя говорил в основном я. А она слушала меня, затаив дыхание. Я рассказывал ей о Земле двадцатого века, о родителях, об армии, об институте... Ляля, казалось, понимала почти все. Она, как выяснилось, была весьма способной к языкам и уже к концу вечера говорила на моем русском заметно лучше, чем в начале. Хотя этого следовало ожидать, ведь цыгане всегда схватывали на лету... Особенно то, что плохо лежит.
Какой-то пожилой невысокий человек прервал наш разговор, перекинувшись с Лялей несколькими фразами.
- Что ему нужно? - спросил я, когда он удалился.
- Он говорил, что плохо сидеть красивая девушка с джипси. - Она засмеялась, и от звука ее смеха у меня блаженно засосало под ложечкой. Какого черта старый хрыч ходит тогда в "Ганджу", если не любит цыган? А Ляля закончила: - Сказал, сесть к нему, потом спать с ним.
Я почувствовал, что багровею, что готов вскочить, догнать и вытрясти из старого козла душу. А Ляля продолжала тихонько посмеиваться и, похоже, уже надо мной. Что, интересно, забавного видит она в этой грязной ситуации?.. Но смех ее был таким искренним и заразительным, что я почти сразу успокоился и даже хохотнул ей в тон. И подумал, что всегда был туповат в отношениях с женщинами, принимая жеманство за скромность, а прямодушие за испорченность.
Она спросила, умею ли я драться, и я хотел было уже расписать свои вымышленные подвиги, но вовремя осадил себя. Искренность так искренность. И я признался, что драться по-настоящему, как профессионал, не умею. Приходилось, конечно, участвовать в пьяных разборках, но ни самбо, ни боксу, ни тем паче восточным боевым искусствам я не обучался.
Я боялся увидеть в ее глазах презрение, но вместо этого увидел огонек радости. Оказывается, ее прабабушка по имени Аджуяр, самая уважаемая в таборе колдунья, нагадала ей еще в детстве, что ее муж не будет силен в рукопашной, но принесет ей любовь и счастье. А у джипси есть такой обычай: объявив кого-то своим женихом, девушка должна предложить любому мужчине табора помериться с ее избранником силой в поединке. Вот еще одна причина, по которой Ляля обычно так отчаянно уродует себя одеждой и косметикой. Помня о предсказании и боясь лишиться своего счастья, она старалась выглядеть так, чтобы ни один мужчина не захотел бы добиваться ее и не укокошил бы ее суженого.
Лишь время от времени, оказавшись вне табора, она позволяла себе, сменив одежду и макияж, хотя бы недолго быть красивой и современной девушкой. И даже если при этом она встречала кого-то из сородичей, он все равно ее не узнавал...
- Ты не любишь свой народ? - прямо спросил я ее, думая, что, если бы это было не так, она бы не устраивала этот маскарад.
- Ай, Роман Михайлович, - прищурилась она. - Есть одно, за что я люблю джипси больше, чем всех других.
- Что же это?
- Гордость. Джипси никому не служит.
Я не мог оторвать от нее восхищенных глаз. Заметив это, она стала еще и подначивать меня, говоря уже с откровенно цыганскими интонациями:
- Взгляд твой - кипяток, а я - сахар, таю. Завтра поведу тебя к своим, завтра и возьмешь меня, как захочешь. А сейчас не смотри так, ласковый. Отведи глаза, а то сердце мое из груди выскочит.
С этими словами она взяла мою руку и положила себе на грудь. И от этого, и от ее слов голова моя окончательно пошла кругом, но я, попытавшись взять себя в руки, срывающимся голосом спросил:
- Как я буду говорить с твоими, я же не знаю языка?
- Я буду говорить, - отозвалась она. - В разных таборах языки не одинаковые. Бывает, джипси из разных таборов совсем не понимают друг друга. Говори по-своему, я буду переводить. Или буду говорить свое. Я ведь знаю, что сказать надо, а ты нет... Одежду другую купи: эта - брата моего. Узнает.
Назавтра я ждал ее в том же самом месте, в то же время. Но на этот раз в корчму вошла не вчерашняя современная девушка, а прежняя грязнуля в ворохе юбок. Однако ни грязь, ни краска не могли теперь скрыть от меня милых черт. В каждом жесте, в каждом подрагивании брови или уголка рта замечал я отблеск красоты своей возлюбленной.
И вот мы стоим перед пестрой цыганской толпой на обшарпанной, изгаженной, но обширной верхней палубе звездолета, где запах табака и перегара давно уже намертво впитался в переборки. Тут были дымящие трубками старики и женщины, остервенело трясущие свертками с детьми. Тут были черноусые парни, разукрашенные побрякушками, словно армейские дембеля, и девушки в разноцветных юбках до пят...
Из толпы сделал шаг человек, внешность которого надо описывать отдельно. Прежде всего в глаза бросалось кольцо из желтого металла в его мясистом, изрытом оспинами носу. Потом - толстенные прокуренные серо-лиловые губы и лихо завитый чубчик на бритой морщинистой голове. И наконец, близко посаженные глазки-угольки - такие, какие могли бы быть у очень-очень умной свиньи. Довершали его образ армяк из грубого серого сукна с вышитыми лилиями на груди и длинная трубка в руке из материала, называемого тут пластикат. Кстати, среди мужчин табора только он один не носил усов, словно это было его привилегией.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
