В шестнадцать лет Мэри, не колеблясь, выбрала бы решение, способное послужить назиданием для всех, кого так или иначе касалась сложившаяся ситуация, но за последние несколько дней и даже несколько часов многое изменилось. И в первую очередь, изменилась она сама. Теперь Мэри должна была найти другой выход, и она, кажется, знала, что нужно делать. Со всех ног она бросилась в свою комнату и схватила бумагу и перо.
Милостивый государь!
Вынуждена с прискорбием сообщить, что особа, которую Вы любите и которая в настоящее время находится в Пемберли-хаус, серьезно больна и просит Вас посетить ее как можно скорее. Надеюсь, что простая человеческая порядочность, каковой, по словам упомянутой особы, Вы не обделены, а также некоторые обязательства морального плана, вытекающие из сложившихся между вами отношений, заставят Вас поспешить и прибыть в Пемберли еще до наступления утра.
С уважением и проч., мисс Мэри Беннет.
Запечатав письмо сургучом, Мэри вызвала с кухни слугу и отправила его в Мэтлок со строгим наказом вручить послание лично сыну городского мясника Роберту Пигготу.
Доктор Филипс тем временем отворил Китти кровь, но больной не стало лучше. Вскоре после кровопускания она снова потеряла сознание. Мэри ждала. В шесть часов утра вернулся из Мэтлока ее посланник. Он был один. Слуга сказал, что побывал у Пигготов и передал письмо мистеру Роберту в собственные руки, и Мэри, поблагодарив, велела ему идти отдыхать.
Роберт так и не явился. В восемь утра Дарси послал за священником. В половине девятого Китти не стало.
Мистер и миссис Беннет приехали в Пемберли вечером того же дня, когда скончалась их дочь. На следующий день прибыли Лидия и Уикхэм. Насколько Мэри знала, это был первый случай, когда Дар-си, позволил свояку переступить порог своего дома. Вся семья, таким образом, оказалась в сборе, однако в окружении погруженных в траур родственников Мэри с особенной остротой ощущала собственное одиночество. Джейн и Лиззи скорбели вместе, поддерживая друг друга и никого больше. Дарси и Бингли вели негромкие, серьезные разговоры. Уикхэм с Лидией, сильно располневшей после рождения троих детей, и вовсе держались особняком; они бродили по усадьбе, глазели по сторонам и обменивались едкими замечаниями, обнаруживая полное родство душ.
Миссис Беннет была безутешна. Ее горе по силе и глубине могло сравниться разве что с ее навязчивым стремлением самой контролировать подготовку к похоронам дочери. С самого начала ей пришлось решать вопрос, где будет погребена Китти. Когда ей указали, что согласно праву наследования семейный дом в Хартфордшире наверняка достанется ее кузену мистеру Коллинзу,{7} миссис Беннет едва не впала в отчаяние. «Кто, — восклицала она, — будет ухаживать за могилой бедной Китти, когда меня не станет?!» Мистер Беннет предложил было похоронить дочь на лэмбтонском погосте неподалеку от Пемберли, где могилу смогли бы навещать также Джейн и Бингли, однако когда Дарси сказал, что в его фамильном склепе на территории поместья найдется место и для свояченицы, мать тотчас ухватилась за это решение, не ущемлявшее ничьих чувств и приятно тешившее ее тщеславие.
Все эти разговоры, споры и претензии были неприятны Мэри, хотя то, как проявили себя ее родители и сестры в эти горькие дни, вряд ли стало для нее сюрпризом. Ей было тяжело еще раз убедиться, что ее родственники, к сожалению, не самые лучшие люди, однако это, как ни странно, не заставило Мэри ожесточиться. Смерть Китти объединила семью впервые за много-много лет, и Мэри подозревала, что и в будущем подобное сможет повториться только в случае, если умрет кто-то еще. Как бы там ни было, ее отец выглядел таким мрачным и подавленным, каким Мэри еще никогда его не видела. Когда же настал день похорон, даже миссис Беннет оставила свои театральные всхлипывания, и на ее лицо легла печать такого искреннего горя и таких глубоких переживаний, на какие Мэри уже не считала ее способной.
Вечером того же дня, когда тело Китти упокоилось в семейном склепе на крошечном кладбище в Пемберли, Мэри допоздна засиделась в гостиной с Джейн, Элизабет и Лидией. Они пили мадеру, и Лидия, захмелев, рассказала немало смешных и глупых историй о том, как они с Китти напропалую флиртовали с офицерами меритонского милицейского полка{8}. Было уже далеко заполночь, когда Мэри наконец легла, чувствуя, как кружится у нее голова от вина, смеха и слез. Дождь прекратился еще утром, погода улучшилась, и она некоторое время следила за тем, как ползет по стеганому покрывалу луч лунного света, врывавшегося в раскрытое окно вместе со свежим воздухом, запахами влажной земли и шорохом листвы над озером. Вскоре Мэри заснула тяжелым, без сновидений, сном. Уже перед самым рассветом ее потревожил яростный лай собак на псарне, но она не придала этому значения. Перевернувшись на другой бок, Мэри с головой укрылась одеялом и спала, не просыпаясь, до самого утра.
А утром Мэри узнала, что кто-то взломал склеп и похитил тело Китти.
Старшему конюху Мэри сказала, что миссис Беннет просила ее съездить в лэмбтонскую аптеку за лекарством, и велела запрячь для нее двуколку. На самом же деле, воспользовавшись суматохой и суетой, которую сестры подняли вокруг матери, не преминувшей лишиться чувств, лишь только ей стало известно о похищении тела дочери, Мэри собиралась побывать в Мэтлоке. Старший конюх дал ей лучшую лошадь из конюшни Дарси — быструю, но послушную, поэтому, несмотря на отсутствие надлежащего опыта, Мэри добралась до города меньше чем за час. Увы, она не замечала ни обрызганного солнцем великолепия летнего утра, ни ласкающих взгляд картин, на которые не скупилась расстилавшаяся по обеим сторонам дороги долина. Перед ее мысленным взором сменяли друг друга совсем другие, не столь приятные образы и видения, а чаще всего она вспоминала созданное Франкенштейном чудовище, каким оно явилось перед ней в лесу.
В Мэтлоке Мэри поспешила в гостиницу «Старый Бат», чтобы справиться о Викторе. Консьерж, к которому она обратилась, ответил, что мистера Франкенштейна не видели в гостинице со вчерашнего вечера, однако со слов мистера Клерваля ему было известно, что оба швейцарца собирались покинуть город сегодня, во второй поло-, вине дня. На всякий случай Мэри оставила у консьержа записку, в которой просила Виктора ждать ее в ближайшем постоялом дворе, а сама отправилась в мясницкую лавку.
Однажды, несколько лет назад, Мэри уже приезжала сюда с Лиззи, но ей показалось, что с тех пор в лавке мало что изменилось. В полутемном помещении с низким, засиженным мухами потолком толпились слуги и служанки, покупавшие к ужину ветчину и бараньи окорока. У колоды работал топором сам мистер Пиггот-старший, а упаковывал покупки высокий, румяный парень с густыми каштановыми волосами и красивыми зелеными глазами. Укладывая в корзинку одной из покупательниц большой бумажный пакет, он отчаянно заигрывал с девушкой и даже проводил ее до стоявшей на улице повозки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
