Читаем без скачивания Король без завтрашнего дня - Кристоф Доннер

— Это все будет в фильме?

— Это должно быть у вас в голове.

— А кто снимает?

— Майкл Адамс.

— Это он снял фильм, где одному типу размозжили физиономию огнетушителем?

— Да, среди прочих.

— Мне нравится его чувство юмора.

— Я думаю, он постарается, чтобы ваша казнь выглядела как можно более натурально. — Анри нарочно заговорил о деталях, словно бы не сомневаясь, что Бастиан Вербек уже согласился на роль. — Палач Самсон поднимет вашу голову за волосы, и все увидят ваше лицо крупным планом — на нем не будет улыбки, но выражение его покажется таким умиротворенным, как будто этого момента король ждал всю жизнь.

На другом конце провода некоторое время царило молчание. Анри гадал, слушает ли его собеседник.

— Что ж, посмотрим, — наконец проговорил Вербек.

~ ~ ~

— Герцог Беррийский, будущий Людовик XVI, появился на свет в августе 1574 года, два года спустя после рождения своего старшего брата, герцога Бургундского. Бургундец и Берриец, как их называли в семье, были старшими сыновьями Людовика Фердинанда, старшего сына Людовика XV и наследника престола. Поскольку Людовик XVI — не сын, а внук Людовика XV…

— Да, — сказал Бастиан Вербек, — я знаю.

— …Людовик Фердинанд, отец Людовика XVI, был человеком незаурядных способностей. Он был немного тучен, но это был единственный его недостаток, и от него ждали многого — особенно с тех пор, как он стал едва ли не открыто выказывать презрение Людовику XV, своему отцу. Все верили, что Людовик Фердинанд возродит Францию, станет новым Людовиком XIV. И так же восхищались его старшим сыном, Бургундцем, который и впрямь был умным, красивым, изящным ребенком — настоящим маленьким гением. К несчастью, однажды он упал со своей деревянной лошадки и сломал ногу. Перелом оказался открытым, и даже по прошествии трех месяцев после операции ребенок все еще не мог ходить.

Скорее всего, у Бургундца развилось нечто вроде костного туберкулеза, и именно эта болезнь приковала его к постели. Он потребовал, чтобы младший брат проводил все время рядом с ним — в его присутствии он находил развлечение, иногда позволявшее забыть о боли. Бургундец заявил, что сам займется образованием младшего брата, но на самом деле лишь постоянно пенял ему, какой тот ничтожный, неспособный и уродливый. Каждый урок математики становился поводом для того, чтобы издеваться над младшим наследником и бить его. Взрослые этому не препятствовали — они больше жалели того, кому предстояло умереть, чем того, кто должен был остаться в живых. Смерть всегда любят больше, так уж повелось… Впрочем, и сам Берриец, кажется, находил это справедливым — он обожал старшего брата. А тот этим пользовался и вымещал на нем всю свою досаду, всю злость из-за того, что сам вынужден все время лежать в четырех стенах, и заставлял его расплачиваться за все свои страдания. Приступы лихорадки вызывали слабость и страх смерти; ребенок начинал рыдать и в полубреду требовал, чтобы младший брат умер вместо него. Он обещал ему за это место в раю и много денег. Когда лихорадка спадала, и Бургундец понимал, что это невозможно, он стонал на руках отца: «Да что же это такое! Быть герцогом Бургундским ничего не значит!»

Берриец испытывал огромную жалость, видя, как состояние его старшего брата ухудшается день ото дня. Его рвало по три раза в день, его приходилось силой заставлять есть, — это были ужасные сцены, которых Берриец никогда не забыл. У его обожаемого брата начали выпадать зубы, все его тело покрылось нарывами. В периоды улучшения, становившиеся все более короткими, Бургундец продолжал мучить младшего брата, который принимал все мучения охотно и с удовольствием, как заслуженное наказание. Если бы он только мог спасти этим своего брата, избавить от болезни — или умереть вместо него! Но болезнь не хотела забирать его. Все это время Берриец пребывал в безнадежно добром здравии.

В шесть лет Людовик XVI впервые начал задумываться над тем, не дьявол ли он, если столь успешно сопротивляется заражению. Он всю жизнь задавал себе этот вопрос: не вселился ли в него дьявол?

В марте 1760-го Бургундец дошел до полного истощения. Он чувствовал, что смерть близка, последние силы его покинули, но рассудок все еще оставался ясным, и он подсчитал, что умрет, скорее всего, на Пасху. Он хотел дотянуть до этого дня. Он садился в кровати и звал младшего брата.

«Посмотри-ка на меня, Берриец! Может быть, я говорю с тобой в последний раз. Я словно агнец, которого скоро принесут в жертву Богу».

Берриец разражался рыданиями: «О Боже, позволь мне умереть вместо него!»

Он оставался рядом с умирающим братом до самого конца, вдыхая мерзкое зловоние, исходившее от его тела, покрытого язвами и струпьями. Два дня он беспрерывно молился, стоя на коленях. Он мог смириться с неизбежностью этой смерти, лишь соединившись с ней, посредством мук стыда и виновности. Он мог выжить лишь ценой глубочайшего и неизбывного презрения к себе. Об этом нужно помнить, когда заходит речь о том, почему он заставил себя остановиться во время событий в Варенне. Заставил себя отправиться в Тампль. И наконец — подняться на эшафот.

На следующий день после смерти брата Берриец заболел. Никто толком не мог определить, что это за болезнь, но ее сочли несерьезной, и ребенком почти не занимались. Отныне центром внимания стали его младшие братья Артуа и Провансалец, будущие Людовик XVIII и Карл X. Эти двое мальчиков пяти и четырех лет соответственно были веселы и здоровы — им не пришлось страдать вместе с умирающим старшим братом. Они никогда не были ничьими рабами. Они были избалованными, живыми, подвижными — вечно играли друг с другом, бегали и дрались, как маленькие львята. Любой, глядя на них, не мог удержаться от мысли, что каждый из мальчиков был бы лучше на месте наследного принца, чем их старший брат. Пожалуй, многие втайне надеялись, что Берриец тоже умрет от болезни. Но Провидение решило иначе: мальчик начал поправляться. Пролежав в постели восемь дней, в течение которых он беспрерывно рыдал об умершем брате, Берриец выздоровел.

Конечно, никто не собирался его топить, как топят лишних котят. Людовик Фердинанд был высокоморальным человеком и христианином. Он честно пытался заниматься воспитанием сына, но мальчик его разочаровывал: будучи набожным и почтительным, Берриец оставался весьма заурядным ребенком в плане физическом, умственном и светском. Он был до того рассеян, что иногда это выглядело как слабоумие. Печальнее всего было видеть, что его младшие братья уже превосходят его в смысле здоровья, сообразительности и активности. Теперь, после долгих издевательств старшего брата, Беррийцу пришлось терпеть насмешки и непочтительность младших братьев.

Кроме того, мальчик был очень некрасивым и таким худым, что это внушало страх. Даже во дворце он старался быть незамеченным, скользя вдоль стен, словно надеясь укрыться от чужих взглядов.

Отец давал ему уроки хороших манер, но безуспешно: ребенок оставался нескладным и неловким и продолжал ходить нелепой валкой походкой. Если говорить начистоту, Берриец и впрямь выглядел комично — и младшие братья уже без всякого стеснения потешались над ним. Везде и со всеми он чувствовал себя не в своей тарелке. Он не мог вынести чьего-либо общества дольше нескольких минут, и даже лесть и почтительность других вызывали у него отвращение. Он предпочитал верховую езду. Верхом на лошади он казался себе более представительным. Лошади и были его единственными друзьями. Он мечтал поехать на охоту, но отец ему не разрешал. Приходилось довольствоваться упражнениями в стрельбе из лука и ружья и чтением книг об охоте.

Однажды во время праздника, на котором собрались все дети королевской семьи, была устроена лотерея подарков. Но поскольку подарками, доставшимися случайно, дети остались недовольны, им предложили отдать свой подарок тому или той, кого они больше всех любят. Берриец отказался отдать свой подарок кому бы то ни было и заявил: «Я знаю, что никто меня не любит, и я тоже никого не люблю. Поэтому, думаю, я никому не обязан делать подарки».

Берриец был настоящим позором семьи — ее версальской ветви. Он это знал и сам издевался над собой — или смирялся, когда над ним издевались другие, что почти одно и то же. У него было два основных занятия: молиться и проклинать себя.

Довольно скоро у него появился новый повод для того и другого, поскольку его отец, в свою очередь, заболел. Возможно, он заразился туберкулезом от умирающего сына. Людовик Фердинанд начал худеть и вскоре совсем высох. От прежнего дофина остался лишь призрак. Он почти не вставал с постели и не покидал своей спальни. Берриец вновь оказался у изголовья умирающего и вновь мучился вопросом: почему же не умирает он сам, полное ничтожество, нуль, которого никто не любит?

Состояние больного становилось все более пугающим. Мальчик плакал не переставая, и отец обнимал его утешая. Однажды он сказал: «Ну же, Берриец, перестань, ты должен радоваться: когда я умру, уже никто не запретит тебе ездить на охоту».