гуляли по всем городским площадям, клубясь возле выставленных на них столов с пирогами, бочек с вином и большущими самоварами с медовым сбитнем. Еще больше горожан катались на реке, бросались-игрались в снежки, или сходились стенка на стенку, под азартные и одобрительные крики следящих за народной забавой выборных старшин… И крики те временами были столь многоголосыми и звонкими, что не просто долетали до Кремля, но и свободно проникали за его краснокирпичные стены и башни. Иные же победные вопли умудрялись дотянуться даже до окошек Теремного дворца, забавляя царскую семью, собравшуюся за воскресным обеденным столом.
— Ишь как голосят!
Перекрестившись на колокольню Ивана Великого, синеглазый мужчина отошел от окна. Неспешно усевшись во главе трапезного стола, с легкой улыбкой поглядел на своего меньшого Феденьку, что как раз что-то тихо рассказывал братьям и сестре — попутно ловко отрезая для себя новый кусок копченого осетра. Затем на выспавшуюся, отдохнувшую и ставшую до жути похожей на красавицу-мать юную Дунечку — что заинтересованно слушала братца. Да так увлеклась какой-то историей, что совсем позабыла о стоящей перед ней мисе с ухой из белорыбицы с пряными травами. Середний Ванятка, что голодными глазами смотрел на копченую рыбину, удерживая в деснице большой кубок, в котором плескался крепко сваренный бульон с волоконцами куриного мяса… И конечно же, отцов любимец и наследник Митя, размеренно вкушавший жиденькую просяную кашку на все том же крутом бульоне. За столом возле царевны сидела и Дивеева, понемногу расправляющаяся со своей ухой — и бдительно отслеживающая каждый глоток и каждый кусок, съедаемые старшими царевичами. Но Домнушка была не в счет, ибо была она своя для царской Семьи — каковой понемногу становилась и Аглая Черная, что скромно жалась к царевой целительнице и едва-едва клевала что-то со своей тарелки. Вся они за столом ныне вместе как и прежние времена, и все теперь, как и должно быть… Почти. Отцовский взор то и дело цеплялся за узкую белую полоску мягкой ткани на лице своего первенца, скрывавшей от мира и сторонних взглядов его страшные бельма — и быть бы сердцу правителя в тоске и печали, если бы Митенька и в самом деле полностью ослеп. Ан нет! К радости и восторгу родительскому, никаких поводырей не потребовалось — сынок и с завязанными глазами ходил вполне уверенно, и каким-то образом видел окружающий его мир лучше иного зрячего. Вот как сейчас, к примеру:
— … ешь давай! У тебя уха скоро совсем остынет и жирком заплывет.
— Ой, да!
Спохватившись и виновато стрельнув глазками в сторону отца, Дуняша размеренно заработала ложкой, нагоняя вырвавшихся вперед братьев, и… Да собственно, всех, кто сидел за столом. Иоанн Васильевич вновь слабо улыбнулся, умиляясь, до чего же дочь похожа на покойную мать. Настасья, бывало, тоже увлекалась чем-то и забывала обо всем на свете — вечно ее приходилось тормошить и напоминать. То над цветочками какими надолго зависнет, то в оконце на ночные звезды залюбуется, да так, что и на молитву не дозовешься… Когда ее мисочка показала дно, теремной челядин из доверенных, что тихонечко сидел в отдалении у дверей трапезной, тут же выскользнул прочь — и через краткое время обе створки широко распахнулись, пропуская череду служителей с переменой блюд и сопровождающих-надзирающих за ними стольников.
— … и что, много барончиков в Жмудии соблазнилось на посулы этого Кетлера?
Неудачная охота, вернее схватка с матерым медведем-шатуном и долгое балансирование на краю смерти никак не сказались на любви пятнадцатилетнего царевича Иоанна к делам ратным и забавам военным. А старшему брату недавно его сеунчи как раз доставили целую кучу грамоток и донесений от Литовской пан-рады, и наособицу — ларец с письмами от великого канцлера Радзивилла! Еще прибыл целый ларь с челобитными и прошениями менее именитой шляхты и болярства — одним словом, верные подданные явно скучали и даже грустили в разлуке с любимым законным правителем. Без которого им никак не получалось ни одну важную тяжбу толком рассудить, ни помощи какой от великокняжеской казны получить, ни даже сына или дочку пристроить в придворное служение… Сплошные негоразды, в общем.
— Да не особо пока, чуть более трети. Но я надежды не теряю: язык у бывшего ландмейстера Ливонского ордена подвешен хорошо — да и польские подсылы серебро на подкуп не жалеют.
Пока старшие царевичи вполголоса переговаривались, служители выставили на стол пироги с ягодами, ватрушки с творогом, и восточные сладости московской выделки. Точнее Аптекарского приказа, в котором научились делать отличный рахат-лукум, яблочную пастилу, халву аж трех видов и конечно — разнообразный темный и светлый шоколад с ореховой начинкой. И вот как после этого запрещать дочери ее занятия алхимией? Ведь у нее и полезно выходит (для казны так особенно), и вкусно очень!.. Совсем взрослая уже стала, красавица и разумница преизрядная… Провожая взглядом небольшую толпу уходящих прочь служителей и стольников, правитель Руси кое-что припомнил, звучно хмыкнул и негромко произнес, словно бы размышляя вслух:
— Из Посольского приказу донесли, что император цесарцев[11] Максимильян собирается нынешним летом Великое посольство к нам прислать. Хочет о мире говорить, о союзе против султана Селима, о торговлишке разной… И о невесте для одного из своих сыновей.
У Евдокии от таких новостей из пальцев выпал кусочек нежной пастилы, угодив в кружку с горячим травяным чаем.
— Уже и Габсбурги признают нашу силу, раз желают породнится. Что скажешь, сыне?
Хоть отец и не называл конкретное имя, всем было понятно, к кому именно он обратился:
— Скорее, спешат привлечь нас к своему противостоянию с Османской Портой, батюшка.
— Не без того. Ну так гуртом даже нечистого бить сподручно, а уж турка сам Бог велел!
Царевич Иван, аккуратно кроша серебряной ложечкой плотный кус халвы, проворчал себе под нос (однако отец все равно услышал):
— Нам бы самим кто против крымчаков помог!..
Федор на это согласно угукнул. Меж тем почти четырнадцатилетняя царевна так и сидела не жива, ни мертва, напряженно впитывая каждое даже не слово — но звук.
— И кого из девиц Старицких ты хочешь им предложить, батюшка? Старшую Еуфимию?..
Вот тут удивились вообще все — даже молчаливая Аглая, и та уставилась на своего господина и наставника в легком замешательстве.
— С чего бы это Фимке поперед твоей сестры под венец с принцем цесарским идти⁈ Здоров ли ты сыне⁈.. Кхм.
— Не совсем батюшка, однако ж разум мой ясен. Я уже говорил тебе, что не верю в силу
