Иностранцам в этих исторических аргументах зачастую сложно разобраться. В большинстве своем западноевропейцы склонны разделять мнение Генри Форда о том, что история — это «более или менее чушь»: если оплакивать несовершенства своей страны требуется по этикету, то заводить волынку о давних обидах своей истории — это табу, своего рода первобытная мстительность, обычно свойственная крайне правым политикам. Поэтому когда народы Восточной Европы говорят, что российская ревизионистская версия истории настолько ужасна, что угрожает даже их праву на существование, ответом служит обычно вежливая озадаченность или прямое раздражение.
Какое это имеет значение, если Россия заявляет, что в 1940 г. Советский Союз присоединил Эстонию на законных основаниях? Что с того, если территория Молдавской ССР включала в себя часть земли, исконно принадлежавшей (или нет) России? Как плохо вели себя грузины в Абхазии в 1991 г.? Кому на самом деле принадлежит Нагорный Карабах? Какие исторические и прочие права имеют татары, русские и украинцы на Крым? До сих пор эти, казалось бы, невразумительные вопросы были вопросами жизни и смерти для стран и народов, и вполне возможно, станут и снова. Эти вопросы ставятся в авангард новой российской идеологической войны, в которой переписывается и отдаленное, и недавнее прошлое.
Суть проблемы в том, что сталинская версия Второй мировой войны является самым важным официальным историческим мифом современной России. День Победы — важнейший праздник патриотического календаря России. Российская одержимость Великой Отечественной войной сродни английской ностальгии по Битве за Англию и Дюнкеркской эвакуации, смешанной с американским восторженным восприятием героизма на побережьях Нормандии и в Гуадалканале и памятью всех народов континентальной Европы об объединенном сопротивлении фашизму, всему этому вместе. Она воскрешает идеализированный мир, в котором сила простого народа, его сплоченность и самоотверженность преодолели врага, олицетворявшего зло. Упоминание всего, что не вписывается в эти чувства и этот миф — того, к примеру, что в развязывании войны во многом виноват Сталин, что Красная армия была немногим лучше вермахта, что страны между Россией и Германией в 1944–1945 гг. хотели не быть «освобожденными», а вновь обрести свою довоенную независимость — для многих русских не что иное как богохульство.
Идеализация сталинского мифа о войне, неспровоцированной агрессии, исключительных жертвоприношениях и триумфальной победе избавляет Россию от любой вины, ответственности и даже чувствительности по поводу того, что было до, во время и после войны. Секретный протокол к пакту Молотова — Риббентропа, к примеру, был оправданным тактическим маневром, а не величайшим позором. История редко бывает проста, как кажется, и вполне логично принимать во внимание и такие затруднительные для Советского Союза обстоятельства, как опасение войны с Японией или ошибки Великобритании и Франции. Историк-ревизионист мог бы привести аргумент, что сотрудничество Сталина и Гитлера ничем не уступает предательству Чехословакии Англией в Мюнхенском соглашении 1938 г., но лишь в контексте крайнего возмущения, а не оправдания. Российский подход сейчас лишен таких критических тонкостей. Запад виновен в том, что у Сталина не было выбора, кроме как сотрудничать с Гитлером. А реальные последствия пакта для его жертв не принимаются во внимание.
В послевоенный период Запад и СССР в моральном плане стоили друг друга: Советский Союз «оккупировал» Восточную Германию не меньше, чем США — ФРГ. Сегодняшнее членство стран Восточной Европы в НАТО сравнимо с ролью Варшавского договора в прошлом. Сравнение может показаться поверхностным, но оно, по сути, опрокидывает целую систему взглядов, на которой базировалась не только послевоенная история Европы, но и текущая политика континента. Если холодная война в Европе перестает быть борьбой между свободой и тиранией, а вместо этого становится лишь старомодной геополитической дракой, то ценности и пожелания избирателей не имеют никакого значения. Бывшие государства-сателлиты были не порабощенными народами, покоренными идеологией зла, а пешками на шахматной доске. Америка, финансировавшая польский антикоммунистический профсоюз «Солидарность», морально равна Советскому Союзу, помогавшему сандинистам в Никарагуа. Короче говоря, коммунизм как идеология зашел в тупик, плановая экономика потерпела крах, но кремлевские государственные соображения остались: как любая большая страна, Россия имеет право определять будущее своих соседей. А они не имеют право выражать недовольство…
* * *
Вычищение истории Советского Союза — это один этап становления кремлевской идеологии; другой включает в себя 1990-е, время Ельцина. Новое учебное пособие для учителей на первый план выдвигает анархию, провалы и слабость, и при этом практически игнорирует достижения тех лет — развитие свободных СМИ, открытые многопартийные выборы, интенсивную парламентскую культуру, конец государственного планирования и рост малого бизнеса. Отмеченные плюрализмом и политическими свободами, годы Ельцина теперь описываются как времена бедствий, когда враги России обманывали и оскорбляли страну, поддерживая беспорядок и подрывая государство.
Подвергнуть критическому рассмотрению прошлое вполне разумно, и едва бы кто-либо стал утверждать, что время 90-х было безгрешным. Но искажение фактов, предпринимаемое Кремлем, предназначено для того, чтобы изобразить развал Советского Союза как катастрофу, сравнимую с бедственным положением Германии по условиям Версальского договора, заключенного в конце Первой мировой войны. В том случае военное поражение и международное осуждение дополнялись тяжелыми для страны репарациями. Россия же не только не пострадала от военного поражения, но и не была ограничена в помощи с Запада, который закачивал миллиардные займы и субсидии в Россию, далеко не разоренную до того, чтобы нуждаться в возмещении убытков.
То, что результат не оправдал надежд, в большей степени зависело от собственной политической слабости России, от неизбежных последствий ее разрушительной плановой экономики, а не от плохой работы Запада. Возможно, зарубежные эксперты должны были быть менее амбициозными и доктринерскими в своей пропаганде либерализации цен, стабилизации средств и приватизации. Некоторые из них, возможно, были в близких отношениях с инвестиционными банкирами, которым была выгодна приватизация и прочие экономические операции. Но абсурдно утверждать, что они действовали злоумышленно. Даже если некоторые россияне и считают, что их так или иначе жестоко обманывали, что лечение было неправильным, или что было бы лучше назначить другие лекарства и последовательность их применения, то и это не повод для антизападных настроений. Германия и Япония пострадали гораздо больше, пережив полное поражение и оккупацию, но они стали верными последователями и союзниками Запада в течение лишь нескольких лет.
Такая ревизионистская история незаметно переходит прямо в политику: молодежное крыло «Единой России» — «Молодая гвардия» организовывает марши под девизом «Нет возвращению в 1990-е». Согласно этой точке зрения, ослабить Россию пытается не только Запад, но и те российские политические лидеры, которые с ним сотрудничали и тем самым, по сути, «продавали Россию». Важнейший поворотный пункт истории — это не крушение Советского Союза и рождение свободы, а конец ельцинской эпохи. Авторы нового руководства для учителей, говоря об истории страны с 2000 г., восторженно констатируют: «Мы видим, что практически каждая значимая мера связана с именем и деятельностью Президента В.В. Путина».
* * *
Патриотизм и исторический ревизионизм — два лучших средства из тех, что нашел Кремль для создания, по определению Сергея Маркова, одного из главных его советников, «идеологического вакуума». Третий элемент этого — ксенофобия. По мнению Лилии Шевцовой, ведущего эксперта Московского центра Карнеги и одного из самых ярких аналитиков российского движения к авторитаризму, «антизападничество — это новая национальная идея». Путин прошел путь от зависти к успехам западных стран до обвинений их в лицемерии и надменности. Это началось уже в 2004 г., когда президент заявил, что «чеченская» политика Америки была специально разработана для дестабилизации Российской Федерации. В том же году он сравнил США со старым колониалистом, «строгим дядей в пробковом шлеме», который указывает остальным «ту самую политическую целесообразность, по которой он должен жить», а любые возражения снимает «с помощью бомбовой, ракетной дубинки». В 2006 г. в ежегодном послании к Федеральному собранию он именовал Соединенные Штаты «товарищем волком», который «знает, кого кушать. Кушает — и никого не слушает».
