Мохевцы смотрели на него с удивлением.
– Так, значит, вам не жаль меня?… Хотите, чтобы вечно терзал меня стыд? Не будет этого… Онисе не станет жить опозоренным, на радость врагам! Вижу, вы радуетесь, радуетесь? – Онисе горько заплакал и кинулся обратно к вражескому лагерю.
Сперва мохевцы растерялись, но скоро опомнились, догнали, остановили его.
– Куда ты? Что ты задумал, несчастный?… Разума лишился? – кричали они на него, а он изо всех сил старался вырваться из их рук.
– Чего вам надо от меня? Почему не пускаете? Я хочу, чтобы меня изрезали на куски, те самые руки, которые зарубили товарищей моих… Ах, так? Тогда я сам сумею казнить себя! – Онисе выхватил пистолет. Но один из мохевцев ударил его по руке и выбил оружие.
Мохевцы решили, что Онисе не вынес гибели своих товарищей и потерял рассудок. Ничем не могли они помочь ему, только обезоружили его, связали ему руки и насильно повели с собой.
– Безжалостные, чего вам надо от меня? – горестно восклицал Онисе, и горькие слезы бессилия текли по его лицу. – Почему вы не дали мне умереть?… Какая вам прибыль от моего позора? – твердил он непрестанно.
Но никто больше не слушал его. Опасность нависла над ними, и они спешили туда, где Гоча укрепился с оставшимися отрядами.
24
Шли они порознь, по двое, по трое, сжав губы, сдвинув брови, молчали, и лишь глаза горели недобрым огнем.
Тяжко им приходилось: даже с врагами не успели сразиться и теперь должны были либо сдаться им, либо бежать от них трусливо тайком, либо подставить им свои шеи, чтобы кровожадный Нугзар перерезал их всех до одного, как баранов.
Они жаждали боя, а им не пришлось сделать ни одного выстрела; ночью напали на них, подкрались к спящим – и кто знает, сколько юношей, достойных быть воспетыми в стихах, опора общин, гордость друзей и соседей, погибло бесславно!
А что ждет уцелевших? Всенародный позор, потому что в горах смеются над оплошностью, а поражение считают несчастьем. Неосмотрительных презирают, глумятся над ними, погибшим сочувствуют, жалеют их.
Ошеломленные своим поражением, еще не успели мохевцы подумать о том, как могли нугзаровы орды подкрасться к ним не замеченными даже охраной.
Одно только утешение было у них: вели они троих людей со связанными руками, троих людей, заподозренных в том, что они указали путь отрядам Нугзара. Двое из них были осетины, однажды убежавшие от своих и нашедшие приют в Хеви. Эти двое могли стать шпионами. Но третий был мохевец, и это накладывало клеймо бесчестия на все Хеви. От стыда разрывались их сердца.
Обессиленный, опустошенный душевно, шел с ними Онисе, не смея смотреть никому в глаза.
– Онисе, тебя тоже задержали? – окликнул его кто-то. Он поднял глаза и замер от удивления.
Перед ним стоял Гугуа, бледный, дрожащий.
– Гугуа! – с усилием произнес Онисе, вопросительно глядя на его связанные руки.
– Меня обвиняют в измене, – глухо проговорил Гугуа и сплюнул с презрением и злостью.
Слишком хорошо знал Онисе этого человека, чтобы поверить в его измену. Помнил он также, зачем побежал Гугуа к лагерю мохевцев: только затем, чтобы найти Онисе и убить его.
«А что, если?…» – подумалось вдруг ему. – «Гугуа ненавидит меня и, зная, что в эту ночь я стою на страже, он мог стать изменником, чтобы мне отомстить…» – Онисе нахмурился и скрипнул зубами.
– Что же ты молчишь?
– О чем нам говорить?
– Так тебе не о чем говорить со мною? – с горечью воскликнул Гугуа. – Ладно, буду и я молчать… Благодари бога, что нечем мне оправдаться, а то, клянусь святыми, не уйти бы тебе от мести моей, недолго бы позволил я тебе глядеть на небо… А теперь настал твой день! Распустился твой цветок, засияло твое солнце… На то, видно, воля божья: пусть сияет оно!.. О жизни не жалею, об одном только горюю, что в глазах всех я изменник, что клеймо предателя на мне…
Гугуа умолк. Угрюмо опустил он голову, словно непомерная тяжесть легла ему на плечи и согнула его. Он глубоко вздохнул и отошел от Онисе.
25
Еще день не успел расстаться с ночью, когда грозное волнение охватило все стоявшее в Сионской крепости войско Хеви. Воины узнали о беде, постигшей защитников передней траншеи. Все, как один, они возбужденно требовали мести.
– Мести, мести требуем за кровь братьев наших! – кричало войско.
Один только Гоча хранил спокойствие. Он неустанно раздумывал над происшествием. Не мог он понять, как случилось, что неприятель прошел незамеченным, когда охрана траншеи была поручена его сыну, вернейшему из верных.
– Рассказывайте, говорите скорей, как было дело? – торопил Гоча вернувшихся мохевцев.
– А так было, что эти вот два осетина перебежали врагам и провели их в нашу траншею.
Мохевец умолк.
– А еще? Больше никого не было с ними? – тревожно опросил Гоча.
– Эх, хорошо бы, если б не было!..
– А кто еще? – сверкнул глазами Гоча.
Мохевец молчал. Трудно было ему назвать имя предателя.
– Кто же? – крикнул Гоча.
– Гугуа.
– Кто? Что ты сказал? – переспросил хриплым голосом Гоча, надеясь, что ослышался.
– Гугуа! – повторил мохевец.
Тяжко было Гоча услышать имя своего соседа; ведь он, Гоча, – духовный пастырь общины, к которой принадлежал и Гугуа. Он в ответе за нравственное состояние каждого члена общины.
– Боже, чем же мы прогневили тебя, что ты покрыл нас позором, что брат изменил брату! – с глубоким вздохом произнес старец.
Позорный поступок горца мог внести смуту в боевые ряды.
Долго молчал старик. Непрестанно менялось его подвижное лицо, отражая неутомимую работу мысли.
Вот провел он рукой по лбу, и задумчивость на его лице сменилась каким-то робким, неуверенно-вопросительным выражением. Единственный сын Гоча был с ними. Почему же вестник ничего не говорит о нем? Или жаль ему несчастного отца? Если погиб, почему не утешить родителя хотя бы вестью о том, какую отважную смерть принял сын? Не выдержал старик и. испытующе глядя на ратника, спросил его тихое.
– А где Онисе? Почему не расскажешь о нем?
– Онисе, бедняга!.. Чуть было не помешался он… Если б не мы, погубил бы себя безрассудно.
Тяжесть свалилась с плеч Гоча. Сын его жив и вел себя доблестно.
– А где он теперь?
– Успокоился немного и остался с товарищами, – ответил ратник. – Он так убит горем, что ножом не разомкнуть ему рта!
– Ступайте, скажите товарищам, чтобы получше следили за преступниками… Мы же помянем бога и пойдем мстить за братьев наших! – торжественно произнес Гоча и вышел во двор, где шумел и волновался народ, с нетерпением ожидая часа выступления в поход.
26
Дружина Хеви разделилась на три отряда, и каждый отряд пустился в путь под предводительством своего вождя. Решено было с трех сторон напасть на занятую врагом траншею и отбить ее. От этого боя зависели жизнь и судьба Хеви.
