меня не замечает. Плита представляет собой плиту с плоской поверхностью, встроенную в длинную столешницу из черного гранита, над которой расположены блестящие шкафы из темного дерева. На огромном прилавке очень мало бытовой техники, но справа от Макса, между ним и огромным холодильником из нержавеющей стали, разбросано несколько ингредиентов. Еще больше их на огромном острове, вокруг которого стоят несколько табуретов из красного дерева с бархатными подушками. Я неуверенно делаю шаг вперед, прочищая горло, направляясь к острову.
Макс резко поворачивается, и у меня вырывается смешок, прежде чем я успеваю себя остановить. На нем фартук поверх стандартных черных брюк и рубашки, ничего особенно смешного, но что-то в этом зрелище поражает меня настолько, что я все равно не могу удержаться от смеха.
— Что тут смешного? — Он требует ответа, но его рот тоже дергается, и я снова заливаюсь хихиканьем, прислоняясь к островку.
— Я никогда раньше не видела, как мужчина готовит. — Это правда. Я не видела. Еда в приюте подавалась в виде шведского стола в кафетерии, и ни один из отцов в моих приемных семьях не соизволил бы приготовить еду самостоятельно. Сама мысль о том, что Виктор будет готовить, смехотворна. Я никогда не видела, чтобы мужчина готовил сам, и хотя я так же поражена своей реакцией на это, как и Макс, это еще больше подогревает мое отношение к нему.
— Ну, мне пришлось научиться заботиться о себе, — говорит он с ухмылкой, возвращаясь к тому, что он готовит и что так потрясающе пахнет. — Я больше не живу жизнью избалованного сына мафии или священника, когда для меня всегда готовят еду. — Он подмигивает мне, и я чувствую, что краснею. — Полагаю, я всегда могу подняться в главный дом поужинать, когда бываю дома, но мне не нравится чувствовать себя обузой. — Он пожимает плечами. — Оказывается, это приятное чувство, знать, что я могу сделать все сам. Это помогает мне чувствовать себя менее беспомощным перед моими обстоятельствами.
— Я совсем не умею готовить, — признаюсь я, забираясь на один из стульев и опершись локтями о подставку. — Конечно, я никогда не училась в приемной семье, мои приемные родители всегда хотели, чтобы я убиралась с кухни как можно быстрее и не путалась под ногами, или же заставляли меня выполнять слишком много других обязанностей по дому. И потом, конечно, жить с Виктором и Катериной…ну в общем в этом нет необходимости. Я думаю, Ханна тоже прогнала бы меня, если бы я когда-нибудь попыталась научиться. — Я краснею еще сильнее, немного смущенная признанием. — Полагаю, если я когда-нибудь начну встречаться с кем-то, мне придется научиться.
— Почему? — Макс смотрит на меня, нахмурившись. — Саша, любой мужчина, достойный тебя, сможет приготовить ужин для вас обоих. — Он берет лопаточку и переворачивает содержимое сковороды на ожидающую тарелку. — Учись, если хочешь, я был бы рад показать тебе, на самом деле, но только если ты хочешь, а не потому, что чувствуешь, что тебе это нужно для того, чтобы впечатлить парня. Мужчина, который требует, чтобы ты готовила и убирала, не стоит твоего времени. — Он подходит к столу, ставит передо мной тарелку. — Держи.
Я опускаю взгляд на тарелку. На ней ароматный омлет, несколько полосок бекона средней прожарки и горка нарезанных фруктов рядом с ним.
— Это определенно не похоже на слова избалованного сынка мафии, — поддразниваю я его, когда он возвращается к плите. — Трудно поверить, что ты вообще родился в такой семье.
— Хорошо, — говорит Макс, разбивая еще яиц на сковородку. — Ничто в моем детстве здесь не заставляло меня хотеть быть похожим на моего отца или моих братьев. Если уж на то пошло, мне просто было жаль свою мать и то, что она пережила.
Я с любопытством смотрю на него, откусывая кусочек бекона. Он размазывает яйца по сковороде, а затем наливает стакан сока из кувшина и протягивает его мне.
— Но ты работаешь на Виктора, — осторожно говорю я, когда он ставит стакан. — Так лучше?
— Я работаю на Виктора, потому что я у него в долгу. — Макс возвращается к плите, его голос ровный. — Не потому, что я хочу быть частью какой-либо мафии, Братвы или другой мафии, в качестве наследника или лакея.
Я на мгновение задумываюсь над этим, задумчиво пережевывая пищу. Большинство мужчин, выросших наследниками могущественной фамилии, даже будучи вторым сыном, не снизошли бы до того, чтобы работать под началом другого человека, как Макс работает на Виктора, выполняя его поручения в других семьях и время от времени ведя переговоры от его имени, приглаживая взъерошенные перья другим. О смирении Макса говорит то, что он не только осознает, чем обязан Виктору за предложенную защиту, но и не возмущается необходимостью доводить дело до конца.
Макс накладывает себе еду в тарелку и садится напротив меня за остров, поставив между нами кувшин с соком для доливки.
— Тогда какой ты хочешь видеть свою жизнь? — Я спрашиваю мягко, задаваясь вопросом, не слишком ли это личный вопрос, но как это может быть, когда мужчина, сидящий напротив меня, был буквально внутри меня? — Если ты не хочешь брать свою фамилию или работать в другой семье, и на самом деле тебе не суждено стать священником…
— Мне понравилось духовенство, — тихо говорит Макс, откусывая от своей еды и стараясь не встречаться со мной взглядом. — Я могу признать, что сначала мне не совсем понравилась эта идея, когда мой брат сбежал в Милан, а затем в Париж, подальше от влияния и досягаемости моего отца. Это звучало как другая клетка, больше ритуалов и правил, и я был обязан мужчинам старше меня, которые думали, что это означает, что у них есть власть надо мной. Конечно, я вырос в Церкви и никогда не чувствовал никакого призвания к ней или даже какой-либо сильной веры, которая заставила бы меня хотеть служить ей.
Он делает паузу, откусывая еще кусочек. Я бы хотела, чтобы он смотрел на меня, когда говорит, но, похоже, он не может этого сделать, как будто боится увидеть выражение моего лица… разочарование от того, что он не был рад уйти. Но, конечно, я уже знала это о нем.
— Все изменилось, как только я поступил в семинарию, — продолжает Макс. — На самом деле, почти сразу. Мне всегда нравилось учиться, так что занятия не доставляли никаких трудностей. Мне потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя в аспекте веры, почувствовать какое-то реальное притяжение, выходящее за рамки обычных движений, но со временем я почувствовал и это. Было ли это результатом моего окружения или чем-то реальным… — он пожимает плечами. — Я не могу сказать. Но то, что я нашел в священстве, помимо каких-либо представлений о вере в богословие, было верой в человечество,
