таковыми
не являются, поскольку формообразующие принципы, например, готики, совсем не учитываются, учитывается
только узнавание готических элементов.
В качестве характерного примера приведем фасад доходного дома № 10 по Малому Козихинскому переулку с «готическим» окном. Это не пример готики, а пример воспоминания о готике, создание ощущения, в основе которого лежит некая общая культурная память. Как бы готика, используемая не ради стилистической и исторической правды, уступает место принципам готики как таковой. Так что даже в архитектуре принцип «казаться» доминирует над «быть».
Главным становится то, как тот или иной элемент прочитывается зрителем. Не следует забывать и о театральности всей культуры модерн. Стилизация – это своего рода травестия реальности, смена декорации.
Наряду с уже упомянутой выше «готикой» образ средневековья – один из наиболее популярных в культуре модерн. Причем в это сочетание – образ средневековья – вкладывается все представление современников рубежа веков о средневековой культуре (часто идеализированное и базирующееся не на исторической действительности, а скорее, на литературных прототипах).
Для одних стран, например, для Англии, готическая традиция и средневековье – это что-то вроде «своей античности», то есть нечто исконное, период, в который культура и государство (как казалось с позиций исторической дальности) достигли высшей точки и преобразовались в легендарное поле.
Собственно, английские прерафаэлиты одними из первых и начинают этот обращение к средневековью. Привлекает их прежде всего рыцарское средневековье с культом Дамы, легендами и сказками, полными магии и тайны. Даже в самой сюжетной подборке доминируют легенды и сказки.
Но не стоит забывать и о том, какой дополнительный смысл вкладывался в понятие «готический» в конце XIX века. В это время уже существовал готический роман (который определялся как текст, вызывающий ощущение «приятного ужаса»), и готическое было синонимом тайного, жутковатого, мистического. Это очень характерное для культуры модерн обхождение с терминами: готика для современника рубежа веков – это совершенно не то же самое, что готика для нас или для людей XVIII века.
К тому же волна неосредневековья тесно связана для многих европейских стран (например, для Италии) с волной обращения к национальному прошлому – еще одна характерная черта культуры модерн, о которой будет сказано далее.
Следующий важный образ в культуре модерн – это собственно образ античности. Античности как в ее визуальном воплощении, так и в идейном. Образ античности в культуре и искусстве модерн – это манифест нового восприятия искусства и художественного творчества. Античность – это в определенном смысле синоним Возрождения, поскольку для европейской культуры в целом под термином «Возрождение» обычно понимается «возрождение Античности» (от итал. Rinascimento dell’antichita’). Интересен тот факт, что античность, выбранная культурой модерн в качестве цитируемого поля, – это во многом античность не римская (как было в случае с самим Возрождением), а античность греческая.
Следующий образ – образ Востока – так называемый ориентализм. Японский вкус становится доминирующим на рубеже веков и проникает повсюду: от архитектуры до моды. Сама тема Востока как чего-то загадочного и очень близкого к природе, непохожего на европейское, затрагивает все сферы искусства, включая музыку (например, оперы Дж. Пуччини «Мадам Баттерфляй» и «Турандот»).
Это три основных образа, но, безусловно, существует еще целый ряд других (например, французский XVII век в «Версале» у Сомова), часто зависимых от национального контекста, в котором развивается стиль.
Причем, как уже отмечалось выше, все образы в культуре модерн подвержены принципу стилизации. Так как принципиальным является создание целостного образа, стиль допускает существенные изменения в первоисточнике стилизации. Связующим звеном становится «плавкость» формы и идея перехода. Именно поэтому линия модерна – это гибкая и упругая, перетекающая и бесконечная линия.
При создании общего впечатления важны крупные детали, поэтому модерн предпочитает четкие, лаконичные формы и крупные цветовые пятна. Стремление к ритмичности и динамике оправдывает любовь к изгибающимся, круглящимся, эллиптическим формам, причем постоянное движение этих форм таково, что одна вытекает из другой.
Наконец, еще один принципиально важный фактор в разговоре о реинтерпретации и рецепции в культуре и искусстве модерна – это обращение к национальной традиции. Если предыдущие «образы» служили как бы общеевропейской культурной памятью, то собственная национальная традиция в каждой из стран, принявших модерн, в реверсии этой культуры давала свои особые плоды.
Обращение к национальному зачастую проявляется в поиске исконного национального, то есть того, что не затронуто общеевропейской цивилизацией. Так, для России в культуре и искусстве модерна появляется реинтерпретация русской «старины» (конечно же, через призму новой эстетики): вспомним, например, церковь в Абрамцево или иллюстрации Билибина. Ситуация по-своему уникальна: одновременно с общей тенденцией к унификации развивается тенденция к выявлению уникальности, признанию этой уникальности как блага. Непохожесть и асимметричность эстетики модерна научит воспринимать как чудо то, что долгое время считалось отстающим и неинтересным.
Павел Самарин (по эскизу Виктора Васнецова). Церковь Спаса Нерукотворного Образа в Абрамцево. 1881–1882. © Orini / Shutterstock.com
Такова история с Россией: древнерусская архитектура, долгое время находившаяся «в опале» из-за своего столь разительного неслияния с европейской, становится предметом тщательного изучения и интерпретации. По сути, Россия переживает в этот период свое Возрождение, разнесенное по двум направлениям: ментальному (где античность понимается как образ мысли и творчества) и национальному (возрождение как обращение к национальному прошлому, как попытка разглядеть истоки собственной культуры).
Завершая разговор об общих стилистических принципах стиля модерн и его месте в культуре модерн в целом, стоит сказать еще об одной проблеме, которая явилась следствием как прогресса, так и самой сути стиля модерн, а именно о проблеме соотношения искусства и производства.
Элитарность предмета, связанная прежде всего с его фактической единичностью и уникальностью, теперь существует рядом с открывшейся возможностью поставить производство «на поток».
Новый стиль подходит к этому соотношению особо. Поэтому в модерне так важна индивидуальность предмета и художественного акта. Вне зависимости от форм – больших или малых – все: и особняк, и дверная ручка в этом особняке – должно быть уникальным, рукотворным, должно противостоять натиску индустрии, которая некоторое время спустя породит техничный сплав искусства и «потока» – промышленный дизайн.
Впрочем, именно культура модерн и породит первое и столь тесное сплетение «промышленного искусства», которое потом превратится в дизайн. Стоит вспомнить хотя бы то, как удачно стилистика модерна использовалась (и используется до сих пор) в рекламе самых разнообразных продуктов и товаров.
Стиль решает задачи, продиктованные скорее социальной, чем художественной необходимостью.
А какова же эта художественная необходимость?
Прежде всего – проблема определения сущности искусства. Поисками божественного зерна, которое лежит в основе творческого акта и его воплощения, занимаются на всех уровнях и во всех жанрах – будь то
