Может быть, из-за такого интуитивного чувства, что футбол наводит на довольно серьезные, если не ошеломляющие философские параллели, Олег Дерипаска не раз отвергал слухи, что собирается купить «Арсенал». Он смотрит на футбол исключительно как на бизнес и признается британской прессе, что он не фанат.[60] Летом 2008-го ходили слухи о том, что у него появились планы создать одну из самых процветающих конюшен Англии: якобы он уже приобрел двух скаковых лошадей. После увольнения Моуриньо и несовпадения политического мажорства с истинно «красивой игрой» в британской прессе шутили по поводу конюшни: «Учитывая драматический эффект, который сравнительно небогатый соотечественник Дерипаски Роман Абрамович оказал на футбол, можно простить поклонникам скачек некоторые дурные предчувствия».[61] Купив «Челси», Роман Абрамович не устранил ужас перед русским хаосом. Маловато было.
Совсем недавно: хаос 1990-х, хвастовство и почему лохи спасут мир
Стоят на холме три богатыря, и перед ними орда, тыщ сто…
«Ну, — говорит Алеша Попович. — Да вот я как из лука щас пальну, так пол-орды сразу же и поляжет».
Добрыня следом молвит: «А я как булавой взмахну, так вторая половина поляжет».
Илья Муромец: «Ну что, нап*зделись? Пора съ*бывать отсюда!»[62]
Российская духовная реакция на 1990-е: хвастовство
Пора перенести примеры из далекого прошлого в настоящее, хотя бы в 1990-е, когда все рухнуло. Или наоборот? Земля же была создана из хаоса: может быть, мыслили люди, готов материал для очередного подобного проекта! Народ тогда начал хвастаться по полной: все были полны неоправданных надежд по поводу собственного потенциала в новом, незнакомом мире. Недавний сериал на НТВ «Лихие 90-е» метко сформулировал общественную репутацию десятилетия, которое так часто обвиняют в зарождении сегодняшнего понта:
90-е годы — время больших надежд и горьких разочарований, бурных перемен и бандитского беспредела. Время, позволявшее за несколько месяцев сколотить огромное состояние и так же легко, за один день, все потерять. Время «братков», финансовых пирамид, сект, сексуального рабства и беспредела в шоу-бизнесе.
Игры на выживание объявили открытыми, они сопровождались отчаянными стараниями каждого вчерашнего лузера и завтрашнего бандита стать «богом, царем и военачальником». Любопытно тут обратиться к церкви: как она определяла «хвастовство», тщеславие или неумеренное восхваление людьми своих — часто мнимых — достоинств. Для православия 1990-е годы останутся в памяти как пора редкостного церковного подъема, небывалого интереса к духовной жизни человека. Церковь вдруг стала моральным компасом для растерявшихся граждан, не умеющих доверять своему внутреннему компасу.
Церковь весьма недвусмысленно отождествляла страсть к преувеличению с безбожной неправдой. «Слово “хвастовство” происходит от древнеславянского “хвастати”—лгать, прибавлять в разговоре лишнее. Следовательно, хвастающийся человек согрешает ложью и тщеславием». Однако, как ни странно, ложь не всегда ассоциировалась с гордыней, а порой, наоборот, основной минус бахвальства виделся в том, что оно обнаруживает ненависть к себе. «Прости зависть, тщеславие, превозношение, самолюбие, самооправдание, самохваление и прочие дела гордости. Не считаю себя луже других. Прости, милостивый Господи».
Патологическое хвастовство и фантазерство в это время ассоциировались с Мюнхгаузеном или с его синдромом. Именно эти качества заставляли молодого Мюнхгаузена пребывать в постоянном поиске слов или историй, соответствующих «реальности». В результате, однако, он столкнулся с той полной и страшной действительностью, от которой хотел спрятаться. В силу этого парадокса в каждой неправде всегда есть доля истины.
Неудачные измышления любого лгуна обнаруживают философское поражение, очень похожее на древнее «апофатическое» богословие в православии. Апофатическая теология утверждает сущность Бога языковыми отрицаниями всех мыслимых его определений как несоизмеримых с Ним: безгрешный, бесконечный, бессмертный и т. д. При каждом таком отрицании или ложном определении уходим в ничто. В непередаваемое. За пределами языка или, точнее, в промежутках между словами есть потенциальное знание Бога («Всего») в том, чем Он не является. Просвещенное невежество: знаешь, что не знаешь. Хвастовство — теоретический путь к совершенному апофатическому понятию Бога. Или в современном, менее религиозном понятии — «ко всему».
Лишь парадоксальным отрицанием всех выражаемых логичных и материальных возможностей открывается наиболее полная картина. Каждая неудача и новая попытка увеличивают шанс реализовать полный (порой страшный) потенциал истины, приближаясь к ней через грех и личное поражение. Об этом писал английский поэт Д.Г. Лоуренс в стихотворении «Судьба и молодое поколение», высмеивая экстремальную эстетику Достоевского и тенденцию его героев «вдруг» и неожиданно находить истину только в состоянии полной растерянности (когда «ничего» у них не остается): «Дай мне найти Бога грешным путем!»
Истина в таких случаях разом найдена и потеряна: ее открытие совпадает с пониманием ее недостижимости. Мы замолкаем в мгновенном озарении. Всего на секунду нами овладевает чувство безмерности или вечности, что для Фрейда означало «ощущение неразрывной связи, единства с внешним миром в целом». Будто мы оказываемся в бездонной воде или тьме, и как только появляется первый ориентир — первый знакомый предмет в темноте (который можно узнать, назвать, и удержать) — эффект исчезает. При первом логичном представлении о том, куда я плыву, теряется то, что Фрейд назвал океаническим чувством: «А! Вот это “х”! Я его узнаю, так как он отделен от “всего”. Я его отличаю». Тогда я уже не неразделим во всем: я смотрю на знакомый предмет, значит, я тоже отделяюсь от «всего». Полнота раз- и отделения не знает.
Каждая беспардонная попытка солгать отгораживает нас от языка: мы находимся в сфере аффекта и других факторов влияния, где просто ощущаем реальность. По словам святого Игнатия, «ищущий похвалы вступает в область страстей». Если мы хотим еще лучше понять потенциальное сходство между многословной похвальбой и древними традициями апофатического богословия, то Интернет нам представляет редкостное пространство для экспериментирования. Общение в Сети, начавшееся в 1990-х, лишено доказуемого присутствия собеседника: отсюда вся паника вокруг онлайновых банковских операций, порнографии, хакеров, неуловимых аудиовидеопиратов и т. д. Ориентиров нет.
В полной виртуальности нам не на что полагаться. Все словно анонимно; общение без подписи — как молитва, когда ответ не предусмотрен, — а вдруг очаровательная девушка в чате окажется накачанным дядькой в 200 кг. Тут хвастунишкам хана: виртуальность или сфера океанического чувства превращают стремление собеседника дурачить крутыми рассказами о своем потенциале во встречу с полным, бесконечным потенциалом. Виртуальность включает в себя и затем обгоняет ложь, моментально смиряя любой понт. Потемкин тут бы сразу скончался!
Нескромный понтярщик поэтому долго не выдержит в сфере абсолютности. Тут возникают вопросы. Как часто вечный потенциал какого-либо революционного акта (даже негативного) оказывается под угрозой из-за безотчетного желания грабителя или похитителя рассказать кому-то о совершившемся? Сколько «империй зла», созданных отрицательными героями сегодняшней научной фантастики, развалились из-за глупейшей потребности пойти к Бэтмену, Супермену и похвастаться: «Вот это я всё сделал! Представь — я!.. Да, знаю, что ору! Даже себя не слышу!.. Это шум все с улицы. Хм, глянь в окно: что это за сирена внизу?»
Истина для таких хвастунов имеет и определенный центр («я»), и константное название («мои свершения»). Это полное отсутствие скромности не только перед безвестными силами окружающего мира, но и перед «Богом» или подобными понятиями. В обеих ситуациях безапелляционная уверенность, что истину можно назвать или обсуждать вслух, улетучивается. Яркий пример можно видеть в недавних репортажах о хулиганах, снявшихся анонимно для сайта YouTube… а потом вернувшихся домой, чтобы похвастаться перед всеми дружками!
Почему неудачное хвастовство сегодня превращается в насилие
Мода на съемку сцен насилия, по мнению некоторых, началась, когда российское ТВ в 1990-е взялось за борьбу с экстремизмом. Чтобы публика осознала, что это за ужасающий феномен, журналисты включили в передачи кадры скинхедских мордобоев: «Так эта мода докатилась и до провинции. Тем более, что техника сейчас это позволяет. Показ таких роликов по телевидению правозащитники называют рекламой скинхедского движения. При таком высоком уровне ксенофобии в России и при привлекательности эстетики неонацистского движения, каким бы хорошим ни был комментарий к таким роликам, все равно получается реклама».[63]
