могла понять, где находится. Её восприятие реальности как бы переломилось, и девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы перетечь мыслями через точку этого разлома. В окно падали косые лучи утреннего солнца, и, хотя часы на трюмо показывали только половину седьмого, от этих лучей комната явственно напитывалась жаром.
– Я в имении бабушки, – прошептала Зина, а потом резко села на кровати – вспомнила свой сон. – Которая и здесь, и не здесь…
Она поглядела на стоявшую рядом с часами лампу – та не горела, конечно же. Однако резервуар её оставался ещё наполовину заполнен маслом. А Зина точно знала, что сама она ночью лампу не гасила. Реши она это сделать, переставила бы её сперва с трюмо на прикроватную тумбочку – чтобы не идти к своей кровати в темноте.
– Да что же это было – ночью?
Никто, само собой, Зине не ответил. И она, спустив ноги с кровати, принялась одеваться. Ей даже в голову не пришло вызвать горничную, хоть в комнате для этого имелся звонок со шнурком. Любаша накануне уже успела распаковать её багаж – перевесила все вещи в гардероб. И Зина, чтобы хоть как-то себя взбодрить, выбрала своё любимое платье: шёлковое, розовое, с широким белым поясом. Она только успела этот пояс застегнуть, когда из парка, простиравшегося за окнами её комнаты, послышался недовольный мужской голос:
– Живее несите! Нам ещё на рассвете следовало приступить к делу!
Вне всяких сомнений, это произнёс титулярный советник Левшин. А когда Зина выглянула в окно, то увидела и его самого, и тех, к кому он обращался: двух рослых городовых. Они тащили, держа за противоположные концы, свернутую в рулон проволочную сетку: бредень.
Не размышляя, чтобы не дать себе времени передумать, Зина выскочила из комнаты, на ходу закалывая свои длинные чёрные волосы шпильками. А потом поспешила к лестнице, ведшей на первый этаж, – даже шляпку надеть позабыла.
Глава 5
Солнечный удар
20 августа (1 сентября) 1872 года. Воскресное утро
1
Иван Алтынов, девятнадцатилетний сын купца первой гильдии, не привык долго спать по утрам. С самого детства он поднимался каждый день ни свет ни заря, чтобы пойти к своим птицам – на голубятню: насыпать пернатым зерна, налить воды, поглядеть на птенцов. Но недавно голубятня его подверглась разорению, а из всех его птиц чудом сумел спастись один только белый турман по кличке Горыныч, Иванушкин любимец. Да и того пришлось пока отдать на передержку сынку алтыновского садовника, десятилетнему Парамоше, у которого имелась своя небольшая голубятня. Ну не мог Иван держать обожавшего небо турмана в клетке у себя в комнате – Горыныч просто зачах бы в подобном заточении. А о том, чтобы вернуться на опустошённую голубятню, восстановить её, купеческий сын пока даже думать не хотел.
Однако в то воскресное утро он, по укоренившейся привычке, проснулся рано – часы в его комнате показывали половину седьмого. Причём проснулся из-за того, что ему сделалось нестерпимо жарко.
В первый миг, не поняв истинной причины охватившего его жара, Иван Алтынов решил: виной всему – сон, что привиделся ему перед самым пробуждением и оттого великолепно запомнился. Иванушке приснилась Зина Тихомирова – но не такая, какой она была сейчас, а сделавшаяся старше на пару лет, как и он сам в этом сне. Стояло раннее летнее утро, и они шагали по лесу с корзинками в руках – явно собрались по грибы. Над землёй стелился туман, и шли они с Зиной по щиколотку в росе, так что очень быстро промочили ноги. «Давай присядем и разуемся», – предложил Иван. И они двинулись к широкому дубовому пню, с которого взлетела, едва не задев их крыльями, какая-то белая птица. Размером она была отнюдь не с голубя – скорее уж, с орла. Хотя белых орлов Иван видел прежде только на геральдических изображениях.
Они с Зиной поставили свои незаполненные кузовки рядом с пеньком, и тут же Иван уселся первым – вместо того чтобы предложить место девушке. Однако та ничуть не рассердилась и не расстроилась. Совсем наоборот. Без тени сомнений Зина присела к нему на колени – боком, как сидят в дамском седле. А потом подняла одну ногу, согнув её в колене, так, что стала видна обтянутая белым шёлковым чулком стройная голень, упёрлась в пень каблуком невысокого кожаного ботинка и принялась его расшнуровывать. При этом девушка чуть склонилась вперёд, и только тогда, при виде блестящих чёрных волос у неё на затылке, Иванушка понял: Зина не надела никакого головного убора.
Он вздрогнул, когда один её ботинок упал в траву. И ощутил, как по всему его телу будто пробежали гальванические искры. А девушка тем временем стала развязывать шнурки и на втором ботинке. Но, когда покончила с этим, не сбросила его совсем, как первый, – только выпростала из него пятку. И принялась раскачивать подъёмом ноги свой расшнурованный башмачок – вверх-вниз. Тогда как разутую ногу подтянула ещё выше – упёрлась её пальцами в Иванушкино колено. При этом девушка не поднимала лица: искоса глядела куда-то вбок – туда, где зеленели листья папоротника и вздымался округлой хвойной массой большой муравейник.
Иван ощутил, как его колену стало мокро и одновременно горячо: Зинин шёлковый чулок повлажнел от росы, однако стопа её оставалась при этом удивительно тёплой. Одной рукой Иванушка обхватил тонкую Зинину щиколотку, принялся поглаживать её. А другой рукой тронул подбородок девушки – надеясь, что она повернёт голову.
– Посмотри на меня! – попросил он.
Однако выяснить, исполнила она его просьбу или нет, Ивану оказалось не суждено. Жар у него в груди стал почти удушающим, он два раза с силой втянул в себя воздух, а на третьем вдохе глаза его непроизвольно открылись: он проснулся.
И уже через мгновение понял, в чём было дело. Поверх его одеяла возлежал, подобрав под себя лапы, Иванушкин кот, названный в честь знаменитого варяжского мореплавателя, – Эрик Рыжий. Котофей не спал и не мурлыкал, лишь сверлил хозяина взглядом своих жёлтых глазищ. И купеческому сыну показалось: вертикальные зрачки в них пульсируют, будто обозначая какой-то неведомый ритм. В этих зрачках Иван Алтынов увидел и своё собственное подрагивающее отражение: заспанное округлое лицо, взлохмаченные светлые волосы, распахнутые в удивлении глаза.
– Какой же сон ты мне испортил, Рыжий! – Иван в досаде взмахнул рукой, но кот не стал дожидаться, когда хозяин спихнёт его на пол: мягко спрыгнул сам.
Потянувшись возле Иванушкиной кровати, он оглянулся через плечо. И купеческому сыну померещилось в глазах Эрика какое-то двусмысленное и совсем не кошачье выражение.
