Устроив своих подопечных, Робин отправился на другой берег руки, в Бонн-Нувель. До празднеств оставалось еще три дня, и все это время ирландцы должны были провести в Руане. Стюарт перестал уже обращать внимание на их повадки и одежду. Ему было велено приезжать каждый день и обслуживать их — показывать интересные места и вообще исполнять всякое разумное желание. А когда церемония закончится, они отправятся вместе со всем двором в зимнюю королевскую резиденцию, где уже и начнутся серьезные переговоры.
Робина Стюарта, которого больше всего на свете пленял успех, не слишком-то радовала эта возня с ирландцами. Лучник познакомил их с владельцем отеля, свел Пайдара Доули на кухню и распрощался. Он уехал, а навстречу ему галопом проскакал постельничий короля, везший послание Филиму О'Лайам-Роу, принцу Барроу, от его христианнейшего величества Генриха II Французского. В самых сердечных выражениях король приветствовал своих гостей на берегах прекрасной Франции и приглашал О'Лайам-Роу к себе в полдень того же дня, в аббатство Бонн-Нувель, одетым для игры в мяч.
— Боже мой, — изрек Тади Бой Баллах, когда придворный посланец с поклонами удалился, и прилег на кровать, выставив круглый животик.
До прихода гонца они довольно бурно обсуждали вопрос о том, что предпринять относительно человека с одной пяткой: О'Лайам-Роу признавал, что без доказательств они не смогут выдвинуть обвинение, но решил, что можно попросить Пайдара Доули время от времени присматривать за увечным Ионой и его китом. Теперь же Тади Баллах сказал:
— Боже мой, да иди ты так, как есть, в этой шафрановой сбруе и свиной коже. Хорош ты будешь в гетрах, с ракеткой, гоняясь за маленьким мячиком!
Солнце, яркое для осени, озаряло волосы О'Лайам-Роу, который стоял у окна приемной и глядел вниз на улицу. Там двигались головы, непокрытые и под капюшонами, вот колыхнулось красное перо на мужской шляпе, сверкнул шелк, затем мелькнули белая кисея и синий бархат высокого женского убора, а следом — плащ слуги. Проехала тележка, нагруженная бочонками с пивом; служанка с промокшим подолом прошла от фонтана с ведром в руке. Наконец какой-то мужчина остановился у дома напротив и прислонился к дверному косяку, поглаживая черную бороду.
— Не робей, Тади Бой. Разве не приходилось мне в хлеву на лету прихлопывать овода? Значит, смогу стукнуть и по этой бирюльке для взрослых ребят. Однако ж странный, басурманский способ приветствовать гостя.
— Он оказывает тебе честь, приглашая на дружескую встречу до формального приема, — принялся терпеливо разъяснять секретарь. — Оденься возможно аккуратнее, для нашего общего блага, и да преисполнятся уста твои лести, как соты — меда.
— Погляди-ка сюда, — сказал О'Лайам-Роу вместо ответа.
Бородач, стоявший на улице, пошевелился. Он снял широкополую шляпу без всяких украшений, почесал в голове, покрытой густыми черными волосами, и обвел крыши рассеянным взглядом. Солнце, пробивающееся сквозь печные трубы, осветило матовую белую кожу, прямой нос и черные дуги бровей. На бородаче был короткий белый плащ простого покроя; из-под него виднелись длинные черные рукава камзола и колет из грубой ткани, однако вся фигура — высокая, с тяжелыми плечами, — казалась смутно знакомой. Неумело выполненные портреты этого человека висели повсюду, и червонцы с его изображением звенели в кошельках у обоих ирландцев.
— Король, — проговорил Тади Бой. — Нет, не может быть.
— Тогда это его двойник, — заверил О'Лайам-Роу.
Они замолчали. Потом Тади Бой издал певучий, мурлыкающий звук.
— Вот оно что, — сказал он. — Ну разумеется. Это жуткое представление в среду, с которым они все так носятся. Кажется, к шествию готовят колесницу с актерами, изображающими короля и все его семейство?
Он был прав. Если присмотреться, можно было заметить, что некоторое, весьма поверхностное сходство подчеркивалось прической и формой бороды: перед ними стоял актер, вживающийся в образ. О'Лайам-Роу вдруг разозлился:
— Опасная забава выставлять двух королей в этой стране дураков.
Если брюнет, прохлаждавшийся в.. дверном проеме, и пытался разыгрывать из себя короля, то очень скоро ему пришлось оставить эту затею. Из-за угла выбежала девочка лет семи и, горько плача, бросилась к отцу. Сверху не было слышно, что она говорила, но бородач быстро надел шляпу, наклонился и встряхнул девчонку, а поскольку душераздирающие вопли не прекращались, схватил ее за руку и поволок прочь. Вид у него при этом был, как у всякого отца, которого прилюдно позорят невоспитанные отпрыски. От давешней королевской осанки не осталось и следа.
— Тади Бой, ты прав, — сказал О'Лайам-Роу. — Думаю, я все же не зря тебя нанял, хоть ты и дорого мне обходишься. Пойди вниз, пропусти стаканчик с Пайдаром, а я пока прикину, в чем мне идти играть с этими проклятыми кровопийцами в золотых кружевах, чтоб они провалились. Он, кстати, хорош?
— Кто?
— Кюроль Генрих. Он хорошо играет в мяч?
— Так себе. Но он все равно лучший спортсмен в королевстве и его окрестностях, — съязвил Тади Бой и отправился восвояси.
О'Лайам-Роу постарался привести себя в порядок. С тех пор как принц Барроу покинул Слив-Блум, никто еще не видывал его таким чистым. Отказавшись от шафрановой туники, он велел купить чулки и короткие штаны, тонкую рубашку и колет яркого цвета, который пришелся ему почти впору. Все это притащил Тади Бой на своем горбу. Решив не тратиться на туфли, принц обул свои старые короткие сапоги, проследив, однако, чтобы их хорошенько вычистили; зато приобрел маленькую шляпу с пером, которая плотно сидела на тщательно расчесанных золотистых волосах. Только неподстриженная, причудливо развевающаяся борода указывала на то, что под шелками и тонким полотном скрывается мятежный дух.
Когда задвижка на двери загрохотала, он подумал, что пришел Баллах. Беззвучно ругаясь, зажав шляпу под мышкой и повесив плащ на руку, О'Лайам-Роу ринулся к двери. Он опаздывал: люди короля, приехавшие за ним, давно уже ждали внизу.
Но на пороге стояла Уна О'Дуайер.
О'Лайам-Роу молча застыл, не выпуская задвижки. Гостья первая выказала изумление: ее смуглые щеки покрыл неожиданный румянец, ясные, чистые глаза заблестели. Она сказала:
— Вы сегодня на удивление великолепны. Я и так чувствую себя продажной девкой — неужели надобно, чтобы все видели, как мы стоим рядом на пороге? Пропустите меня.
Она пришла одна — вещь неслыханная для порядочной молодой женщины. О'Лайам-Роу закрыл дверь, и Уна вошла в комнату. Он, однако, не последовал за ней и не сказал ничего, пока девушка не повернулась к нему.
