О том, как Жуков уезжал поездом в Киев к новому месту службы, сохранились очень любопытные свидетельства. М.Ф. Воротников приводит рассказ своего бывшего командира батальона полковника Г.М. Михайлова, ставшего на Халхин-Голе Героем Советского Союза: «Г.К. Жуков благодарил всех, кто пришел проводить его к новому месту службы. В разговоре был сдержан. Иногда шутил и говорил: «Мы еще встретимся».
«— Нам, провожавшим, — говорил Михайлов, — показалось, что Жуков расстроен, а некоторые говорили, что он даже прослезился.
— Не может быть, — возразил я.
— Нам тоже не верилось, но… ошибиться мы не могли». Через много лет Михаил Федорович нашел подтверждение
Михайловскому сообщению: «В одной из бесед жена М.М. Пилихина Клавдия Ильинична, включившись в наш разговор, сказала:
— Никто не видел слез Жукова, а я видела.
— Чем это было вызвано? — спросил я ее.
— Не скажу.
— Почему? Может, это очень важно. Ведь не мог же такой сильный духом человек ни с того ни с сего прослезиться.
— Не скажу.
Она упорно стояла на своем, не реагируя на наши аргументы. Разговор происходил в присутствии ее мужа Михаила Михайловича. Он предположил, что Георгий Константинович прослезился при воспоминании о Монголии. Но я не мог этому поверить, так как Жуков гордился своей миссией в этой стране».
Воротников решил разгадать тайну невидимых миру Жуковских слез. Ему очень хотелось понять, почему жена Пилихина что-то скрывает. И Михаил Федорович рискнул обратиться с прямым вопросом к самому Георгию Константиновичу: «Однажды на даче маршала, улучив подходящий момент, я спросил его о причинах волнения при отъезде в Киев в апреле (в действительности — в июне. — Б. С.) 1940 года. Что значили слезы, если они действительно были, — радость или огорчение? Маршал ответил не сразу…
— Меня назначили на ответственный пост — командовать одним из важнейших приграничных округов. В беседах со Сталиным, Калининым и другими членами Политбюро я окончательно укрепился в мысли, что война близка, она неотвратима. Да и новый для меня пост командующего таким ответственным приграничным округом является тому свидетельством (опять вера в собственное величие: кого, кроме него, Георгия Жукова, могут назначить командовать округом, призванным сыграть в предстоящей войне решающую роль! — Б.С.). Но какая она будет, эта война? Готовы ли мы к ней? Успеем ли мы все сделать? И вот с ощущением надвигающейся трагедии я смотрел на беззаботно провожающих меня родных и товарищей, на Москву, на радостные лица москвичей и думал: что же будет с нами? Многие этого не понимали. Мне как-то стало не по себе, и я не мог сдержаться. Я полагал, что для меня война уже началась. Но, зайдя в вагон, туг же отбросил сентиментальные чувства. С той поры моя личная жизнь была подчинена предстоящей войне, хотя на земле нашей еще был мир…»{30}
Насчет своих сомнений, готова ли Красная армия к войне, Жуков в беседе с Воротниковым, похоже, присочинил. Ведь в «Воспоминаниях и размышлениях» он совеем иначе передает свои мысли 40-го года: «Мы предвидели, что война с Германией может быть тяжелой и длительной, но вместе с тем считали, что страна наша уже имеет все необходимое для продолжительной войны и борьбы до полной победы. Тогда мы не думали, что нашим вооруженным силам придется так неудачно вступить в войну, в первых же сражениях потерпеть тяжелое поражение и вынужденно отходить в глубь страны»{31}. Но вот насчет слез маршал не соврал. Слезы в самом деле навернулись ему на глаза. Потому что разговоры со Сталиным не оставили у свежеиспеченного генерала армии никаких сомнений: война будет очень скоро. Жуков действительно не жалел солдатских жизней для достижения победы, не жалел ту серую солдатскую массу, в которой полководцу не разглядеть отдельных лиц. Но Георгий Константинович не был безразличен к тем, кого хорошо знал и любил. И прекрасно понимал, что в будущей войне, до которой, как думал, остались считанные недели, погибнут многие из родных и друзей, провожающих его сейчас на киевском вокзале. Через год так и случилось. Многие товарищи Жукова по Халхин-Голу, с кем сроднился в монгольских степях, сложили голову в Великую Отечественную. Был тяжело ранен М.М. Пилихин, самые теплые отношения с которым Георгий Константинович сохранил до самой смерти. В тот приезд в Москву семья Пилихиных заботилась о жене и детях двоюродного брата, который все больше пропадал в наркомате. Эра Жукова свидетельствует: «Пилихины по старинному московскому обычаю были хлебосольны и всегда радушно нас встречали. Прекрасно зная Москву, они помогали ориентироваться в шумном незнакомом городе. Благодаря им нам в тот приезд многое удалось повидать, побывать в театрах, и мы не так ощущали частое отсутствие отца, которого то и дело вызывали по делам»{32}.
Что же такое сказал Сталин Жукову 13 июня 1940 года, накануне отъезда Георгия Константиновича в Киев, что заставило командующего приграничным округом прослезиться? Их разговор, ясное дело, никогда не стенографировался. Но «Воспоминания и размышления» в этом случае нам могут помочь. Я думаю, что некоторые фразы Сталина из последнего, июньского разговора Жуков перенес в тот первый, майский, что попробовал воспроизвести в своей книге. Например, слова о расплате, которая ждет недальновидных английских и французских политиков. 13 июня, после поражения союзников в Бельгии и Северной Франции и эвакуации британского экспедиционного корпуса из Дюнкерка, стало ясно, что время расплаты пришло. Но Сталин еще надеялся, что хотя бы месяц-полтора французы продержатся. И напутствовал Жукова в дорогу: «Теперь у вас есть боевой опыт. Принимайте Киевский округ и свой опыт используйте в подготовке.
Опыт-то у Жукова на Халхин-Голе был наступательный. И, вполне возможно, Сталин сказал ему и более прямо: «Скоро вам предстоит наносить главный удар в нашем наступлении на Запад. Будьте готовы к 15 июля (или к 1 августа)». Только Георгий Константинович поостерегся приводить подобное в мемуарах. Слишком не соответствовало это пропагандистскому стереотипу о миролюбии советской внешней политики, о страхе Сталина перед Гитлером, о стремлении «кремлевского горца» если не избежать советско-германской войны, то максимально оттянуть ее возможное начало.
И уже когда работал над мемуарами, в 1969 году, отвергая неизвестные нам предложения военно-научного управления Министерства обороны, Жуков предупреждал: «…Мы невольно запутаем вопросы нашего стратегического плана войны и создадим у читателя мнение, будто мы заранее готовились напасть на Германию»{33}. Георгию Константиновичу было что скрывать.
Почему я так уверенно говорю о сути сталинских указаний Жукову? Потому что другими они в принципе и не могли быть. Когда еще Георгий Константинович сидел в далекой Монголии, Иосиф Виссарионович уже вынашивал вполне конкретные планы нападения на «друга и союзника» Адольфа Гитлера, который сердечно поздравлял советского лидера с шестидесятилетием не далее как в декабре 39-го и желал «доброго здоровья» лично Сталину и «счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Иосиф Виссарионович в долгу не остался, поблагодарил фюрера за «добрые пожелания». А рейхе -министру иностранных дел Риббентропу, также приславшему самые теплые поздравления, ответил фразой, вошедшей в историю и после Второй мировой войны многократно с издевкой цитировавшейся на Западе: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью (имелись в виду совместные операции вермахта и Красной армии против польских войск в сентябре 39-го. — Б.С.), имеет все основания быть длительной и прочной»{34}.
Все эти слова — из телеграмм, публиковавшихся тогда в советской и германской прессе, предназначенных для общественности. А как насчет документов, к публикации не предназначавшихся? Если заглянуть в них, от «длительной и прочной» советско-германской дружбы не остается и следа.
Вот, например, что пишет в своих мемуарах тогдашний командующий советским Балтийским флотом В.Ф. Трибуц: «Народный комиссар ВМФ Н.Г. Кузнецов в феврале 1940 года издал специальную директиву, в которой указывал на возможность одновременного выступления против СССР коалиции, возглавляемой Германией и включающей Италию, Венгрию»{35}. В приложенной к посмертно изданной книге Н.Г. Кузнецова «Крутые повороты» краткой летописи жизни и деятельности адмирала приведена точная дата этой директивы — 26 февраля 1940 года{36}. Летопись, как пишут составители, основана на материалах государственных архивов и личного архива Н.Г. Кузнецова, так что не приходится сомневаться: директива, называющая вероятными противниками СССР Германию и ее союзников, была действительно издана наркомом Военно-Морского Флота в конце февраля 1940 года.
