— Убирайся отсюда и помоги той старухе.
Когда Милош с трудом встал на ноги, Бенедикт повернулся и посмотрел на него:
— Людмила, твоя жена, она хорошенькая? Милош покраснел.
— О да, сэр. Вы в жизни не видели девушки красивее.
Палм-Бич, 1948
Хани Тауэрс с удовольствием отметила, что даже в открытых туфлях новой модели на каблуке-шпильке и в замысловатой, украшенной перьями шляпке она едва доставала мужу до плеча. Она продолжала свято верить, что именно ее маленький рост пробуждал в нем стремление опекать и защищать ее, хотя сейчас Бенедикт не особенно проявлял его. Тем не менее она чувствовала себя юной девушкой в своем первом платье, сшитом в новом стиле, который так и назывался «новый силуэт»: это было последнее направление в мире моды, созданное французским модельером Кристианом Диором, о котором только и говорили.
Бенедикт говорил по телефону, как всегда всем своим видом показывая, чтобы его не беспокоили, но Хани закружилась по комнате, с наслаждением чувствуя, как вьется вокруг коленей легкая юбка из шелкового муслина бледно-лилового цвета, а длинные перья точно такого же оттенка нежно ласкали ее щеки при малейшем дуновении ветерка с террасы.
Хвала небу, у нее есть прелестная маленькая шляпка от Диора. Альберто старался, как мог, но, несмотря на героические усилия, он не сумел уложить ее волосы в безукоризненную прическу, какую она привыкла носить в Нью-Йорке, — ничего похожего. Однажды ей придется откровенно сказать Элизабет Арден, что та просто обязана присылать на сезон своих лучших парикмахеров в салон в Палм-Бич. Поразительно, как старушка до сих пор сама не сообразила, что весь зимний сезон — с Нового года по март — жены многих наиболее влиятельных людей Америки проводят в своих особняках в Палм-Бич и нуждаются в высококлассных парикмахерах, которые их обычно обслуживают в Нью-Йорке, Техасе или Калифорнии в остальное время года.
Прислушиваясь к мелодии, словно звучавшей у нее в ушах, Хани начала танцевать: она часто так делала. «Я всецело твоя, со всеми пуговками и лентами…» Медленно, медленно, быстро, быстро, медленно; медленно, медленно, быстро, быстро, медленно. Она приобрела эту привычку, когда Бенедикт воевал за океаном. А теперь, как она частенько жаловалась своим самым близким подругам, он так часто и надолго уезжал по делам, что иногда она с трудом вспоминала, что он вообще вернулся.
— Хани!
Ему достаточно было только произнести ее имя так грозно, и, как она не раз говорила ему в последние несколько месяцев, ее хорошее настроение мгновенно улетучивалось: она начинала чувствовать себя несчастной дурнушкой, подпирающей стены на балу, Золушкой из Теннесси, которая уже слишком стара, чтобы найти другого Прекрасного Принца.
Хани вышла на террасу. Вдали, у самого горизонта, она разглядела цепочку маленьких, темных точек, медленно двигавшихся в одном направлении, — караван кораблей, плывших на Кубу. О, как бы ей хотелось очутиться на палубе одного из них, а потом в Гаване танцевать ча-ча-ча всю ночь напролет, как в незапамятные времена — до того, как разразилась эта проклятая война, разрушившая все и превратившая ее жизнерадостного, высокого, темноволосого красавца возлюбленного в скучного мужа, который, казалось, был способен теперь проявлять страсть лишь при подведении баланса.
«Он обожает тебя, Хани», — в один голос утешали ее друзья, когда она говорила, что он освободится не раньше субботы и даже не сможет остаться на большой прием, который устраивает Мери Сэнфорд в следующую пятницу, а потому ей срочно нужно найти кого-нибудь, кто будет ее сопровождать, хотя с этим у нее никогда не возникало проблем.
«Считай, что тебе повезло, Хани, так как он помешан на бизнесе, — дружно убеждали ее все, — а не на какой-нибудь алчной блондинке. В конце концов, ты только почитай газеты и поймешь, что он строит свою империю. Кто-то ведь должен этим заниматься».
Услышав, что Бенедикт положил телефонную трубку, она поспешно вернулась в дом. Заметил ли он наиболее вызывающие детали ее нового сверхмодного, умопомрачительного вечернего туалета от Кристиана Диора? И если заметил, то вдруг он рассердится и потребует, чтобы она сняла его? Хани украдкой бросила быстрый взгляд на глубокий вырез платья, обнажавший грудь гораздо откровеннее, чем она когда-либо позволяла себе в обществе, и демонстрировавший гораздо больше, чем на самом деле у нее было, потому каждый грамм плоти приподнимался с помощью остроумно сделанного бюстгальтера с подкладками, вшитого в лиф платья.
— Очень мило. — Голос Бенедикта прозвучал так же восторженно, как если бы он любовался новой занавеской.
— Бенедикт…
Он готовил себе мартини, но ему вовсе не нужно было смотреть на Хани, чтобы понять по выражению ее лица, как она обижена и расстроена. Существовала парочка проверенных способов сделать так, чтобы она перестала дуться отныне и до конца вечера. Поскольку жена была полностью одета и готова к выходу, все, что от него требовалось — это схватить ее на руки и поднять в воздух, поцеловав первую попавшуюся обнаженную часть тела, по пути вверх или вниз… Или он мог обнять ее и, крепко прижимая к себе, провальсировать один или два круга по террасе, нашептывая ей на ухо какой-нибудь вздор.
Проблема заключалась в том, что сегодня ему не хотелось утруждать себя. Если ей хочется дуться, пусть отправляется одна на юбилейный бал Спенсера Лава. Он подумал об этом не без сожаления, так как Спенсер Лав был одним из немногих миллионеров из Палм-Бич, собственными руками сделавший свое состояние, с которым Бенедикт с удовольствием провел бы вечер. Он знал: можно рассчитывать, что Спенсер возьмет тайм-аут в разгаре приема, чтобы спокойно побеседовать о бизнесе и политике, сидя в библиотеке с хорошей гаванской сигарой, пока женщины будут плясать до упаду со всеми жиголо, которые теперь, похоже, устраиваются на зимний сезон во Флориде.
— Что случилось, дорогой? Ты только недавно вернулся и весь день разговаривал по телефону, а сейчас ведешь себя так, словно я вовсе не существую.
Хани стояла перед ним, напоминая подавленного, удрученного ребенка, тогда как он, облокотившись на стойку бара, смерил ее ледяным взглядом сверху вниз, даже не сделав попытки прикоснуться к ней.
Она все еще была очень привлекательна, и тело, которое он знал так хорошо, смотрелось превосходно в том самом платье, о котором, как он полагал, ему пришлось столько выслушать, платье, которое бесконечно долго проходило через таможенные препоны. Но коль скоро его жена так хорошо выглядит в нем, ради этого стоило столько ждать; однако, несмотря на то, что он нормально исполнял свой долг и успешно притворялся, будто жена пробуждает в нем пылкую страсть, Бенедикт с нетерпением ждал конца приема, поглощенный мыслями совсем иного рода.
