15 февраля.
Капитан Шапиро, еврей по происхождению, не говорит ни слова по-еврейски. Он, бесспорно, умный человек. Кончил Институт иностранных языков в Харькове. Специальную школу контр-разведки прошел при Главном Управлении в Москве.
Вчера вечером между нами произошел интересный разговор.
— Вы никогда не были в России?
— Нет!
Капитан Шапиро недоверчиво покачал головой.
— Странное дело!
— Почему?
— Если бы вы владели хорошо только русским языком, я бы не удивлялся. Но вам знаком и народный говор смоленской области.
Я выдержал пристальный взгляд капитана.
— Вы, как знаток языков, должны понять меня…
— Пока не понимаю.
— Дело вот в чем. Много лет тому назад я решил стать карпато-русским писателем. Карпатская Русь или, как ее теперь называют. Закарпатская Украина, очень бедна литературой. У нас, в общем, нет литературы, как таковой. Чтобы вам было яснее, я скажу больше — до сих пор у нас нет ни одного романа, написанного нашим местным писателем. Этот печальный факт меня огорчал…
— И вы задумали написать роман.
— Да! Но мне предстояли большие трудности. Я не владел ни русским, ни украинским языком настолько, чтобы справиться с задуманой работой. Местный говор не удовлетворял меня. Многочисленность иностранных слов, в особенности венгерских, отсутствие грамматики, ограниченный круг читателей — все это заставило меня отбросить местный говор.
После долгих обсуждений различных проблем, я остановился на русском языке. Пришлось начинать с азов. Пройдя грамматику, я принялся за чтение стихотворений, а впоследствии и за прозу. Семь лет сравнительно упорной работы, как видите, не остались без результата.
Русские наречия мне знакомы потому, что в процессе работы я хотел выяснять, какой из русских говоров больше всего походит на наш карпаторусский.
— Хотите, я вам прочту несколько моих стихотворений?
— Нет, нет! У меня мало времени. Спешу на свидание. Замечательная словачка. Искусством любви владеет в совершенстве — при этих словах капитан многозначительно улыбнулся — Только, прошу, никому ни слова. У нас на этот счет строго.
Странная психология у капитана. Сколько он мне наговорил о своей красавице-жене! Она ему не изменяет, он в этом головой ручается, она беззаветно любит его, через день пишет ему письма.
Что же из этого получается? Капитан ей тоже через день пишет письма, но это ему не мешает связываться, при возможности, с иностранками.
Симонов написал полное искренности письмо полковых офицеров жене погибшего друга.
Действительность же совсем противоположна.
Однако, мне надо быть чрезвычайно осторожным. Поверил ли мне капитан?
Если смершевцы разоблачат меня — цианистый калий всегда при мне. Я во время убедился, что ни признание, ни раскаяние не помогут.
Мое отношение к смерти изменилось коренным образом. Раньше я не понимал психологии людей, решающихся на самоубийство, и считал их сумасшедшими. Теперь же я вижу, что самоубийство, в случаях, аналогичных моему, лучшее решение избежать лишние мучения и унижения, после которых, все равно, расстреляют.
Я чувствую в себе достаточно силы, чтобы, в случае необходимости, распрощаться с жизнью.
Пока это лишнее. Вообще, нужно поменьше думать о себе.
Что делает Соня? Она осталась в Управлении. Бедная Соня! Мне, почему-то, жаль ее. Я, мужчина, напрягаю всю силу воли, чтобы не поддаться впечатлениям, вызываемым фабрикой смерти. Представляю, как чувствует себя Соня, взирая днем и ночью на муки и смерть.
20 февраля.
Завтра переезжаем в Закопане.
В разговоре с капитаном Сихаленко я узнал, что в Управлении есть специалисты по отдельным политическим организациям. Интересно, кто специализируется по НТСНП. Сколько ценных сведений я получил бы, познакомившись поближе со специалистами по НТСНП. В этом направлении и надо действовать.
22 февраля.
Закопане, действительно, чудный курортный город. Какие красивые отели! Какой великолепный вид у деревьев, сгибающих свои ветви под тяжестью пушистого снега!
Татры — неописуемы! Я видел их со словацкой стороны. Отсюда же они гораздо красивее.
Про Закопане поляки поют песни. Недаром.
Когда-то, до разгрома Польши, здесь кипела веселая жизнь. Любители лыжного спорта бегали по этому искрящемуся белому снегу.
Жаль, что у меня нет лыж. С каким удовольствием я взобрался бы на эти белью верхушки гор… Нет — такой радости, как раньше, я не испытаю. «Смерш»! Разве можно не думать о нем хоть минуту?
Жизнь беспрерывно меняется. Польшу разрушили немцы, и вместо поляков красотами Закопане любовались эсэсовцы.
Теперь Закопане во власти смершовцев.
Завтра день Красной армии, всесоюзный праздник. У подполковника Шабалина будет вечер — выпивка, музыка, танцы. В Закопане много подходящих помещений для таких вечеров.
Во время обеда я встретился с Соней. Она смутилась и отвела взгляд в сторону. Я понял — она не выдержала.
Ева рассказала мне про нее любопытные вещи.
— Сонька очень жестокая — серьезно говорила Ева — Она бьет арестованных, хотя от нее этого никто не требует. Фуй, гадкая какая! В Мукачеве разыгрывала святую, меня презирала, а теперь сама гуляет во-всю. Связалась с одним капитаном из второго отдела, каждую ночь спят вместе.
— Как же вы себя чувствуете, Ева — перебил я ее с целью переменить тему разговора. Мне было неприятно слушать такие вещи про Соню — Кажется, работа в контр-разведке вас переменила — не смеетесь, не шутите..
— Много рассказывать — махнула Ева безнадежно рукой — Пойдем, что ли, капитан — обратилась она к неизвестному мне офицеру средних лет — отдохнем.
Капитан поднялся из-за стола и последовал за Евой.
Потапов, один из культурнейших смершевцев, посмотрел на меня укоризненно и покачал головой.
— Я думал, что ваши закарпатские девушки лучше наших. Ева своим поведением разубеждает меня в этом. У нее в комнате публичный дом.
— Да! — согласился я с замечанием капитана Потапова — Они в этих делах не отстают…
Мне кажется, что капитан Потапов так же случайно попал в Управление контр-разведки «Смерш», как и я. Он ни с кем не дружит, не ругается, не пьет, не курит, — работа у него миролюбивая. Он, знаток Англии, отлично говорящий по-английски, составляет радиосводки по передачам лондонских радиостанций.
Со мной он очень предупредителен и вежлив.
Ева и Соня не выходят у меня из головы. Потапов не прав в своих суждениях относительно наших девушек. И у нас, как и в России и других государствах, есть честные девушки.
24 февраля.
Капитан Степанов — кадровый чекист.
«Пятнадцать лет безупречной работы» — любит он напоминать в подкрепление своих доводов по тем или иным соображениям.
Он принадлежит к числу «счастливых» смершевцев. Об этом свидетельствует его грудь, вся в медалях и орденах.
Вчера вечером, когда все пьянствовали, празднуя день Красной армии, он поймал «очень ценного человека». Это был хорошо одетый, представительный поляк, видный деятель Армии Крайовой.
К Армии Крайовой смершевцы относились так же враждебно, как и к немецкому Абверу. Руководители этой организации им были известны, но где они скрывались — смершевцы не знали.
«Ценный человек», случайно пойманный капитаном Степановым в доме какой-то старушки в Закопане, знал, где скрывается руководство Армии Крайовой.
Его кормили, поили водкой, обещали отпустить.
Я видел список, составленный этим «ценным человеком» — около двадцати фамилий руководителей Армии Крайовой. Точные адреса (в большинстве краковские) свидетельствовали о том, что поляк не обманывал.
Закипела работа. Капитан Степанов не спал целую ночь. Одни за другими летели сообщения в Москву на имя тов. Абакумова.
Могу представить, что из всего этого выйдет. Пойдут сотни арестов, допросы, новые сведения, новые аресты и не только в Кракове, но и по всей Польше. Вот что значит «поймать ценного человека». Тысячи людей попадут на каторгу, сотни будут расстреляны, а у капитана Степанова появится на груди новый орден.
«Счастливый чекист»!
Потапов не любит Степанова. Он считает его глупым человеком. Во время обеда я присутствовал при их разговоре.
— Прочти телеграмму, которую послал тебе генерал Вириш — обратился Потапов к Степанову.
— Ерунда. Теперь я занят другим делом.
— Смотри, на Отечественной-то у тебя появилась ржавчина — съязвил Потапов.
— И впрямь. Чорт возьми, не умеют даже медали сделать как следует!
Разговор о медалях и орденах был коньком Степанова. Об этих побрякушках он мог говорить часами, при том с таким упоением, словно дело касалось его любимой жены или детей.
