– Моя кузина Мэри служит у него в доме. Так она сказывает: мол, за глаза все слуги говорят, что когда сэр Генри помрет, то его гроб вместо роз засыплют кочанами капусты, а церковь украсят связками колбас. – Она осторожно коснулась спины Аллегры: – Эти ранки неглубокие, мисс, до свадьбы заживут. Что поделаешь, всех нас били. А теперь полезайте в бочку. Кожа у вас рассечена только в нескольких местах, так что щипать будет недолго.
Служанки мыли ее осторожно и старательно, и Аллегра была им за это благодарна. Так приятно было чувствовать, что о тебе заботятся. Обе они вслух подивились тому, как разнится белая кожа ее тела от темного загара на лице и руках, но больше ничего не сказали, как видно, догадавшись, что ей хочется предаться своим мыслям. Их участливое молчание подействовало на нее успокаивающе, и вскоре ее стало клонить в сон.
К тому времени когда они вымыли Аллегру и одели (причем корсет зашнуровали свободно, чтобы он не давил на ее израненную спину), она уже начала клевать носом, не в силах противиться дремоте. Девушка сидела на табурете возле горящего в камине огня, а служанки вытирали и расчесывали ее вымытые волосы, ниспадающие густыми темными завитками почти до самой талии. Она отдалась теплой волне покоя и довольства. Завтра она подумает об Уикхэме и своем долге и снова отправится в путь. Но сегодня… Аллегра зевнула, вздохнула, и голова ее упала на грудь. Сегодня…
Внезапно девушка осознала, что ее волосы больше не расчесывают, – их перестали расчесывать еще несколько минут назад. В комнате было очень тихо. Аллегра открыла глаза и выпрямилась. Перед ней, прислонившись к каминной доске, стоял Ридли и разглядывал ее из-под полуприкрытых век. Обе служанки ушли. Дверь была закрыта.
Ридли покачал головой и лениво улыбнулся:
– Черт меня побери, да ты прямо красотка.
Аллегра вскочила на ноги и опасливо бросила на него ненавидящий взгляд; тело ее напряглось, как у загнанного зверька. Сейчас она остро сожалела о том, что служанки не дали ей косынки, чтобы повязать на шею и закрыть грудь. Ей было не по себе оттого, что ее полные груди соблазнительно выпирают из низкого выреза платья, прикрытые только виднеющейся из-под корсажа узкой оборкой рубашки.
Ридли явно думал о том же самом. Он нескончаемо долго смотрел на ее грудь, изогнув свои чувственные губы в довольной усмешке, затем откровенным, оценивающим взглядом смерил ее всю с головы до ног – раз, другой.
Аллегра содрогнулась. Это напомнило ей аукцион в Чарлстоне. Она вспомнила, как Ридли разглядывал ее, когда сорвал с нее одежду перед Кромптоном.
– Негодяй, – пробормотала девушка. – Чума забери тебя и твои гнусные глаза.
Он улыбнулся:
– Я вижу, ничто не может сломить твой неустрашимый дух. Барбара… та маленькая служаночка, которая мыла и одевала тебя, сказала мне, что хлыст Кромптона не причинил тебе большого вреда. Покажи мне твою спину. Спусти с плеч рубашку и повернись.
– Не буду! – Она с вызовом посмотрела на него, сжав зубы.
Улыбка сошла с его лица.
– Я привык, чтобы мои приказы выполнялись. Повернись.
Аллегра сглотнула. Странно, что этого человека называют трусом, ведь у него такой грозный вид: холодные янтарные глаза, решительный, упрямый подбородок. Чувствуется, что он вспыльчив и в пылу ярости опасен. Ну что ж, если ей придется с ним сразиться, то время для баталий надо будет выбирать с осторожностью. И сейчас был неподходящий случай. Покорившись неизбежному, она вздохнула, развязала тесемки своей рубашки и повернулась к нему спиной.
Ридли поднял ее тяжелые локоны, сладострастно провел по ним пальцами и закинул их ей за плечо. Потом спустил вниз ее платье и рубашку и бережно погладил кожу возле одного из рубцов. Его рука была теплой, прикосновение – мягким, он не ощупывал, а скорее ласкал, Аллегра задрожала, захваченная врасплох какими-то странными, неведомыми доселе чувствами. Ее так давно никто не касался с нежностью.
Тихий голос Ридли был так же ласков и так же бередил душу, как и его прикосновение.
– Надеюсь, шрамов не останется. Было бы жаль портить такую красоту. Твоя кожа подобна надушенному бархату. – Он наклонился и поцеловал ее в шею.
От прикосновения его горячих губ Аллегра вздрогнула, затем напряглась как струна, охваченная тревогой. Силы небесные, она, должно быть, сошла с ума. Как могла она поддаться слабости хотя бы на мгновение? Разве она забыла, чего этот мерзавец от нее хочет? Неужели она позволит ему добиться удовлетворения своей похоти, пусть и с помощью нежности и ласк? Куда подевалась ее гордость, гордость Бэньярдов?
Девушка отпрянула от него и, торопливо завязав тесемки рубашки, забежала за стол. Такой барьер, конечно, плохая защита, но он по крайней мере удержит Ридли на расстоянии, пока она вновь не соберется с мыслями. Аллегра лихорадочно оглядела комнату, ища путь к спасению или какое-нибудь оружие, которым можно было бы обороняться, но не нашла ничего.
– Чтоб тебя черти взяли, – проговорила девушка. – Я тебе не покорная овца, которая пойдет на бойню без борьбы!
Ридли засмеялся:
– В этом я уже убедился, – Он высунул язык, поскреб его ногтем большого пальца и крякнул от боли. – Но, – продолжил мужчина, – тобой будет весьма интересно заняться, Аллегра Макуорт. И, – он двинулся вокруг стола, вперив в нее плотоядный взгляд, – меня не пугает борьба.
Аллегра попятилась, стараясь остаться по другую сторону стола. Они не сводили друг с друга настороженных глаз, как двое противников, сошедшихся на смертельном турнире. Аллегру снедал страх. Он мог перескочить через стол и с легкостью одолеть ее. А потом – минутное торжество и скорое забвение для него, а для нее – позор и унижение. Так же, как это было с мамой. Плечи Аллегры поникли, покорно и устало. У нее больше не осталось сил.
– Чудовище, – прошептала, девушка.
Если бы она не знала, что Ридли – бессердечное, эгоистичное животное, ей бы, наверное, показалось, что в нем пробудилась совесть. Он пожал плечами, беспечно улыбнулся и попятился назад. Затем потер рукой лицо, и Аллегра увидела в его глазах характерный стеклянный блеск – виконт был пьянее вина.
– Как-нибудь в другой раз, – пробормотал он. – Пожалуй, мы оба претерпели слишком большой ущерб от сегодняшних баталий. – Ридли пододвинул к себе стул, сел на него и с шумом припечатал к столу листок бумаги. – Итак, к делу. Сто фунтов стерлингов.
– Что? – Аллегра широко раскрыла глаза, ошеломленная внезапной сменой его настроения.
– Мне пришлось заплатить Кромптону сто фунтов стерлингов, чтобы купить твою жизнь и свободу. – Он сладко улыбнулся. – И я, разумеется, ожидаю, что ты возместишь мне эти расходы.
