Ни в детстве, когда мама привела в наш дом отчима, ни в прошлом году, когда Витя променял меня на очередную первокурсницу, я не чувствовала ревности.
С мамой всегда было непросто. Она присутствовала в моей жизни скорее как свидетель, чем как родной человек. Я никогда не ощущала нашей близости. И не гонялась за тем, чего не знала.
С Витей все стало ясно еще до первого секса. Он мечтал поставить новую звезду на фюзеляже своего эго. А я хотела понять, ради чего ж такого отчим постоянно изменял матери, а она, несмотря на его подлость, терпела и продолжала ждать в постели.
Ни с мамой, ни с Витей не было никакого разочарования или злости. В обоих случаях учеба легко заполнила образовавшуюся пустоту. А сейчас из-за совершенно постороннего человека, временного охранника, во мне проснулась целая бездна ярости.
В отчаянии хочется списать эти эмоции на месячные, гормональный всплеск, и все такое. Однако стоит лечь спать, я снова вижу Шаталова. Здесь же, в гостевой комнате, но с другими. Когда перехожу на диван в гостиную, картинки становятся лишь ярче и порочнее. А когда пересаживаюсь в кресло — к злости добавляется что-то новое, от чего жутко болит переносица и, как во время аллергии, слезятся глаза.
Тревожный диагноз. Неведомая хворь, косящая психику и тело.
Мое «исцели себя сам» не действует на нее, как ни пытаюсь отвлечься конспектами и учебниками. Скудный жизненный опыт молчит. И даже сон не может помочь.
В нем, как назло, опять Шаталов. Почему-то уставший и злой. В тех же костюме и рубашке, в которых выходил из дома. Будто хочет что-то понять, он садится рядом. Заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. Подушечкой пальца невесомо касается щек, губ и подбородка. А после... подхватывает меня на руки и несет.
Осторожно, словно я хрустальная и могу разбиться.
Прижимая к груди так тесно, что слышу, как быстро бьется его сердце, и дурею от запаха.
Странный сон. Такой же непонятный, как мои вчерашние эмоции. Сладкий и горький одновременно.
Несмотря на главное действующее лицо, просыпаться не хочется от слова «совсем». Марк во сне уходит, но я все равно пытаюсь дотянуться до него. Шепчу непослушными губами что-то вслед. Ворочаюсь с боку на бок, пытаясь вернуться в необычное сновидение.
Но, когда где-то вдалеке слышится шум воды, сонливость слетает с меня, как пушистые семена с одуванчика.
Будто в первый раз вижу, осматриваю в полутьме потолок и стены гостевой комнаты. Трогаю кровать, которую еще вечером променяла на диван, а после — на кресло. Тру щеки и глаза, надеясь поскорее разобраться с вязким туманом в голове.
Понимание, что сон не был сном, приходит постепенно. Оно подбирается ко мне невидимым воришкой. Дергает внутри какую-то нитку, заставляя вздрогнуть и обхватить себя руками. Выталкивает из кровати прочь. На звук, как слепого крота.
Глава 11. Точка кипения
Мы как магниты. Притягиваемся, независимо от воли и желания.
Плитка пола холодит босые ступни, но я иду по дому, не останавливаясь ни на секунду. Словно в спину кто-то толкает. Вначале направо по коридору. Мимо гостиной и хозяйской спальни. Затем вниз по лестнице, в сторону тренажерного зала.
Иду, по-прежнему обнимая себя руками. Без единой мысли и без плана. Дрожу в тонкой пижаме, будто сейчас не сентябрь, а январь.
Замедлиться не получается, даже когда шум воды становится громче и свет все сильнее бьет по глазам. Как перед нырком, я делаю глубокий вдох на пороге просторной комнаты с тренажерами и несчастной грушей. Щурясь, облизываю пересохшие губы.
Совсем безвольная. С клубком эмоций вместо извилин. И с какой-то совершенно непонятной, запредельной даже для меня смелостью.
Страха словно не существует. Злости, которой пропиталась насквозь за долгий вечер, — тоже. Я помню их вкус. Помню, как представляла Шаталова с незнакомыми женщинами, как ругала себя. А теперь...
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Осталась только дикая смесь любопытства, непонимания и чего-то незнакомого, запретного. Такого сильного, что с трудом заставляю себя притормозить у запотевшего стекла душевой кабины. А когда подхожу вплотную, сердце ударяется о ребра так громко, что подкашиваются ноги.
Ни в первую близость с Витей, ни во вторую я не чувствовала никакого волнения. С ним я позволяла себе все. Смотрела. Гладила. Пробовала на вкус. По выходным, когда соседи разъезжались кто куда, мы часами торчали в кровати, изучая разные позы, и честно рассказывали, что понравилось, а что нет.
Казалось, у нас все идеально и правильно. Именно так, как должно быть! Но никогда, даже в наш последний раз, я не робела и не тряслась при виде обнаженного мужского тела, как в эту минуту.
С Шаталовым все иначе.
Меня прибивает к полу от первого же взгляда на него. И уже в следующий момент хочется рвануть в свою комнату, а лучше — вообще из дома.
Наверное, если бы сердце не колотилось так быстро, я бы и убежала. Ни один бандит не сумел бы остановить. Однако теперь не могу.
Как под гипнозом, пялюсь на рельефную мужскую спину, широкие плечи, на крепкие ягодицы с идеальными ямочками, на длинные ноги... От напряжения забываю, как дышать.
К счастью, Марк меня не видит. Упершись руками в стену, он смотрит куда-то вниз. Неподвижный как статуя. Красивый с этими своими буграми мышц и витых сухожилий, как греческий бог.
Подставив мощную шею под прозрачные струи, он не шевелится. Словно смывает с себя что-то. Долго, настойчиво. Пока я не слышу сквозь шум воды хриплое, глухое:
— Уйди.
Короткое слово хлещет по лицу, как жесткая пощечина. Кожа вспыхивает. Каждый сантиметр загорается огнем. Но я не спрашиваю себя, как Шаталов узнал или почувствовал мое присутствие.
Просто стою на месте и все сильнее обнимаю себя за плечи.
— Пошла!
От нового приказа уже не больно. Не знаю, зачем качаю головой. Не узнавая собственный голос, шепчу:
— Нет.
— Лучше бы ты ушла... — Марк поворачивается ко мне и смотрит в глаза.
Как дикий зверь. Слишком голодный для того, кто несколько часов утолял свой голод.
— Я не уйду, — говорю беззвучно. Одними губами.
— Зря! — Шаталов с шумом выталкивает из себя воздух и проводит ладонью по стеклу. Быстро, широко. Будто дорогу прокладывает.
Дверь все так же закрыта, но теперь я гляжу на него без спасительной дымки. Вижу каждую морщинку на лице, потемневшие глаза, сжатые в нитку губы, широкую грудь. И плоть. Крупную, с красной головкой и толстым стволом, оплетенный голубыми венами.
Член, который сегодня наверняка побывал во рту у какой-нибудь женщины. Возможно, у нескольких. Которым Шаталов трахал их, куда хотел и как хотел. Пока одна глупая зацелованная девчонка сходила с ума в его доме.
— Не нужно было тебе приходить, — как приговор, горько хрипит Марк и правой ладонью обхватывает ствол. — Лучше бы и дальше спала. — Он двигает рукой от основания к головке и крупно вздрагивает, не сводя взгляда с моего лица.
— Лучше... — Вместе с его дрожью все мои рецепторы, все нервные окончания выгорают, как лампочки от перепада в сети.
Внизу живота тянет. Мучительное удовольствие теплом разливается в развилке ног. А соски становятся такими чувствительными, что хочется хныкать от прикосновения к хлопковой ткани, бить кулаками в стекло и умолять о новой порции обезболивающего... Начхав на гордость, на других, которые сегодня уже лечились у этого доктора, на сотни тех, что будут после.
Мне больно без единого прикосновения. Жарко так, словно между нами нет никакой преграды и тела уже давно стали одним целым.
Дикая, животная потребность почувствовать Марка внутри заставляет лоно сжиматься. А взгляд на мужскую ладонь, ласкающую член, рвет нутро на части.
Однако Шаталов уже научился читать мои мысли.
— Я не буду трахать тебя, девочка, — ускоряясь, произносит он. — Не нужно тебе это. — Вскидывает голову вверх.
