«Цифирная азбука», придуманная любовниками, на самом деле была проста. Все буквы перенумерованы, подряд и наоборот. Буква, употребляемая первый раз, обозначалась цифрой из первого, прямого перечня нумерации, во второй – из второго, обратного, а попадаясь в третий раз, она так и писалась буквою. Титлы ставили над цифрами, как над буквами, ради путаницы постороннего глаза – буде ему письмо попадется. Количество слов в строке было не произвольное – тут имелись свои хитрости, опять же путаницы ради.
Впрочем, Прасковья Федоровна верила в свою осторожность и в осторожность Василия Алексеевича. Они и впрямь оба были бережны с подобными опасными письмами и по прочтении сразу же сжигали их. Один-единственный раз Юшков отступил от сего правила… и надо же тут было взяться подьячему Деревнину!
В это время царица и Юшков были оба в Москве. Наездами в старую столицу Прасковья останавливалась в доме брата. Юшков хватился пропавшего письма, но вскоре узнал, где оно: Деревнин о находке не молчал, он хотел отнести ее в полицию, а то и прямиком передать государю. Правильно смекнул подьячий: ну кто станет о вещах неважнецких цифирью непонятною письма писывать!
Прознав, где опасная бумага, Прасковья и Юшков немедля решили ее у Деревнина вымучить. В те времена при боярских домах имелись этакие казенки – особые помещения вроде домашних тюрем. При случае там можно было и пыточную камеру устроить… что и сделал Василий Юшков, захватив Деревнина.
Однако человеком Юшков был мягким и, по большому счету, незлобивым. У него недостало духу как подобает истерзать Деревнина. А тот не сознался, где письмо, ибо почуял: в нем и впрямь заключена большая опасность для Юшкова и царицы. Надобно сказать, что у Деревнина давно горела душа против хозяйки и ее фаворита: они то и дело цеплялись к нему, упрекали, мол, он-де их обкрадывает, доходы с имений утаивает, себе в карман кладет. Это казалось Деревнину порядочным безобразием. Нет, его оскорбляло не обвинение – обвинение-то было совершенно справедливым, он воровал у царицы почем зря. Да и разве ж такое возможно – подьячему не украсть?! Дело обыкновенное, стоит ли из-за него свариться и даже драться?
Вот за эти свары и драки он и решил отомстить Юшкову и Прасковье.
Выбравшись чудом из домашней казенки, он ударился в бега, чая добраться до Петербурга, нажаловаться царю на самоуправство его невестки да заодно подать на нее извет в написании цифирного письма. Прасковья подала на беглого подьячего в розыск, его захватили, и обер-полицмейстер Греков, перед Прасковьей заискивающий, сообщил ей, что Деревнин снова в казенке, на сей раз – в полицейской… Обер-полицмейстер вполне уверился, что арестованный действовал «злым, отчаянным, воровским замыслом на честь ее величества Прасковьи Федоровны и к поношению ее имени», а потому предоставил ей полную свободу действий.
Царица немедля собралась и ринулась в Тайную канцелярию, в подвалах которой находился узник. Ворвалась она в сии подвалы с таким напором и яростью, что полицейская стража спасовала перед ней и пропустила к арестанту. Тем паче что при ней было человек двадцать доверенных слуг – мужиков неслабеньких.
Едва завидев Деревнина, Прасковья пустила в ход трость (у нее последнее время болели ноги, она прихрамывала). Сначала она помалкивала и лишь пыхтела; потом принялась причитать:
– Куда дел? Подай письмо сюда! Письмо на меня подал, казну покрал, совсем покрал!
Покрытый синяками и кровоподтеками Деревнин валялся у нее в ногах и каялся. Но Прасковью было не остановить – как же, ведь письмо-то ее где-то у высокого начальства! Может быть, уже кто-то постигнул значение цифр? Она попала в такой жуткий переплет по вине сего недостойного подьячего – и должна его щадить?! Да ведь если до Петра и Катерины дойдет содержание письма – ей, Прасковье, не жить! Деверь, при всей его былой любви к ней, ее не помилует!
И она охаживала Деревнина тростью с новой силой и свирепостью, а затем велела обжигать его лицо головней из очага.
– Благоверная государыня, взмилуйся и помилуй! – закричал ее стременной Никита Иевлев, перекрывая безумный вой Деревнина, у которого сгорели борода и волосы. – Статно ли то, что ты делаешь, и что есть в этом хорошего?!
Но царица его не слышала и слышать не хотела, а через минуту Иевлев понял: это еще цветочки… Прасковья велела принести из кареты бутыль с водкой, облила распятого на козлах страдальца и снова поднесла к его лицу огонь…
Между тем о происходящем в Тайной канцелярии сделалось известно генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому, который явился в казенку и с превеликим трудом утихомирил разъяренную царицу. Унял он ее лишь тем, что обещал завтра снова отдать ей Деревнина на расправу, причем посулил прислать его домой к Прасковье.
– Пришли в Измайлово! – приказала царица – и сама отправилась в Измайлово, хоть было уже за полночь.
Однако ни завтра, ни послезавтра она Деревнина не дождалась: в Тайной канцелярии порешили ждать государя и отдать дело на его разрешение. Деревнина кое-как начали лечить. Шло время, и Прасковья ждала появления Петра все с большим страхом, ибо до нее начало доходить: она сама, своей бабьей дуростью и вспыльчивостью, придала находке Деревнина чрезмерно большое значение. И теперь Петр не успокоится, пока не узнает содержания цифирного письма…
«Боже! Где был мой разум? Где был мой ангел-хранитель? И куда же ты, Господи, смотрел?!» – думала Прасковья, не уставая трястись от ужаса.
Впервые она ждала приезда деверя не с любовью и надеждой, а с неприкрытым ужасом. Она даже заболела от страха и два месяца носа не казала в Москву. Правда, государь навестил ее сам, приехав в Измайлово, и Прасковья поняла, что он еще не знает ни о чем. Иначе не был бы он по-прежнему приветлив.
Строго говоря, у Петра было чем в ту пору заниматься. «Птенцы его гнезда» все были заядлые казнокрады. В те дни пострадали Шафиров, Скорняков-Писарев, даже сам Меншиков, а уж чинов низших и не счесть. Но вот наконец дошла очередь и до Деревнина.
Учинили следствие по делу об избиении. Виновных надобно было наказать. Вся свита Прасковьи была заключена в железы и бита батогами – в числе прочих оказался и Никита Иевлев, единственный, кто свою госпожу пытался усмирить.
А дело о цифирном письме Петр вел сам. Он позвал к себе Василия Юшкова и беседовал с ним один на один. Юшков отвирался как мог и нес такую околесицу, что Петр, который, как еще лет тридцать назад правильно заметила Прасковья, дураком отнюдь не был, сразу смекнул: тайны в том письме заключены страшные. Вопрос один: стоит ли их вскрывать?
И он повернул дело как-то так, что виноватым во всем оказался Юшков. Он носил при себе цифирное письмо, он его потерял, он не хотел открывать его содержания…
