«Милый Бушин!
Уже несколько дней я живу среди сосен и сирени. Идут дожди, живу, дышу, почти радуюсь. И думаю о Вас, и улыбаюсь при этом, может быть, глупо. Иногда удираю от всех своих и брожу одна по дачному поселку.
Вам не завидую, а разделяю Ваша радость от Крыма, от моего любимого Кара-Дага. Недавно прочитала интересное у Моруа. Увидимся – расскажу.
Всего хорошего, Бушин, милый.
Если захотите, увидите меня скоро.
Ирина».
Р.S. Когда виделись последний раз, потеряла серьгу с бриллиантом. Вот что значит грешить даже в помыслах…
И.».ДВЕ ПОТЕРИ В ОДИН ДЕНЬ
Женщина сережку обронила,На свиданье тайное спеша.Целый день она себя бранила,Ангельская грешная душа.
– Так тебе, беспутная, и надо, —Все твердила бедная со зла.И снедала душу ей досада,И несчастней всех она была.
Но при этом – всех счастливей женщин,Потому что милый уверял,Что в тот день он потерял не меньше —Разум свой и сердце потерял.
* * *
Все женщины, оставлявшие след в душе моей, были прекрасны. Ни одной стервозы или склочницы, ни одной сквалыги или зануды, ни единой тупицы или сплетницы, скандалистки или шантажистки. Я уж не говорю о женах, которых небеса дарили мне. Красавицы, умницы, загадочны как пушкинские русалки, что почему-то «на ветвях сидят», хотя им полагается быть в реке. Вот и жены мои – из вод. Одна явилась из Патриарших прудов (Ермолаевский переулок), другая – из Чистых прудов (Телеграфный переулок), третья – с Камчатки, то ли из Берингова моря, то ли из Охотского. Словом, ни одной Ксантиппы, а сплошь – Февронии. Повезло. И еще как!
Встреча с нобелиатом
4 ноября 70. Опалиха
Позавчера встретил Солженицына. Спускаюсь по эскалатору на пл. Маяковского, гляжу, а он поднимается. Надо вернуться, думаю. Ведь ни разу в жизни лауреата Нобелевской премии не видел в натуре. Поднялся наверх. Вижу, он стоит у турникета. Вроде замок у портфеля поправляет. Портфель здоровенный, как у меня, только новенький и, видать, туго набитый. Уж не нобелевскими ли долларами? Сразу подойти не решился, думаю, на улице лучше будет.
Ладно. Иду за ним. Одет он хорошо, современно: добротные зимние ботинки, узенькие штанишки, коротенькое светлое пальтецо переливает разными оттенками, прекрасная меховая шапка. Идет он ходко, шагает через две ступеньки вверх, должно, торопится.
Вышли на улицу Горького. Пошли к Пушкинской. Тут где-то возле магазина «Малыш», т. е. в самом начале пути я поравнялся с ним и окликнул:
– Александр Исаевич?
Он встрепенулся, посмотрел на меня несколько мгновений и сказал:
– Извините, что-то не припомню.
Мне это показалось странным и даже обидным. Когда на обсуждении его «Ракового корпуса» в Союзе писателей я первый раз подошел к нему, то не успел представиться, как он сам воскликнул:
– Бушин!
Я удивился и спросил, как он узнал.
– Да ведь в журнале, где ваша статья, есть фотография.
Это не уменьшило моего удивления, ибо фотография в «Подъеме» была с почтовую марку и давняя, я там без бороды, а сейчас-то подошел к нему с бородой, и, однако, узнал. «Ну и хваткий глаз!» – подумал тогда. Узнал он меня и позже возле «Пекина». А тут – не узнает! Видимо, дело в том, что сейчас все знакомые и все человечество делятся у него на две противоположные половины: одна поздравляет с премией, другая не поздравляет. И те несколько мгновений, что всматривался в меня, он еще и ожидал: вот брошусь я жать ему руку и поздравлять. Увы, не бросился. И это с самого начала определило его отношение ко мне. Я назвался и напомнил, что вот здесь, неподалеку мы однажды уже встречались.
– Да, да, – вспомнил он, но руку, как тогда, все-таки не протянул.
– Где печатаетесь? – спросил.
– В «Советской женщине».
– В «С. ж»? – переспросил недоуменно.
– Да, – сокрушенно подтвердил я.
– Какая у вас линия? – с прямотой прокурора спросил он.
Хотел я ответить: «Антисоветская. А у вас?» Но не сказал, а начал что-то городить о том, что время сложное и в одном слове свою линию не выразишь.
– Выразите в десяти словах, – снизошел лауреат.
Меня такой прокурорский тон уже начал злить, а он продолжает:
– Что делаете для будущего?
* * *
Знал бы он, какое будущее нас ждет и какую книгу я о нем напишу. «Гений первого плевка».
* * *
Ноябрь 1970 г.
Мишка Фоменко пишет из Равалпинди: «Этому «фую» – как он придумал в «Иване Денисовиче» – здешние газеты отводят передовицы и сравнивают его с Толстым, с Данте. И гадают, как ему вручат 78 тыс. долларов Нобел. премии, как он отпразднует это в кругу друзей на даче Ростроповича».
Господи, даже в Пакистане! Ну, какое им-то до этого дело?
* * *
3.XII.70, четверг
Катя растет большой ябедой. Стоит бабке на нее прикрикнуть, как она бежит ко мне: «Папа! Папа!» Стоит мне ее шлепнуть, бежит к Тане: «Мама! Мама!» Таня ее приструнит, бежит к бабке: «Баба! Баба!»
Появилось много новых слов. Наконец-то стала говорить «Мама». «И-и-и» означает все маленькое (ложку, гранат, куклу), «О-о-о» – все большое.
С 24-го по 29-е мы были с В. П. Друзиным по делам Союза писателей в Самаре. Я привез оттуда отличные легкие санки, в Москве таких нет. А в мое отсутствие Таня за 35 р. купила Кате славную цигейковую шубку. Шубка голубоватого цвета и очень идет ей, сероглазой блондиночке. Она ужасная модница, все новые вещи доставляют ей прямо-таки дикий восторг. Глядя на новую шубку, она и ручками потирает, и ножками топает, и ни за что не хочет с ней расстаться. Первые дни даже клала ее рядом с собой в постель, ручку положит на нее и только так засыпает.
Сарнов, Астафьев и Буцефал
Так вот, еще о Домах творчества.
21 сентября 1971 года я писал в Москву жене и дочери:
«Курочки мои!
Вот я и в Коктебеле. Доехал хорошо. Почти весь вагон ехал туда же, все знакомые. Комнату мне дали, как и в позапрошлом году, прекрасную – в каменном четырехкомнатном коттедже. Все удобства, полная изоляция. Только уборную и умывальник делю с Крупником и его женой. Большую часть дня на моей террасе будет солнце, но сегодня его почти не было. Все время стояла 30-градусная жара, а сегодня вдруг пасмурно и ветер. Надеемся, это ненадолго. Обед сегодня был отличный. На рынке еще не был, но на почту заходил, купил 17 открыток для вас.
Пишите. Да! Я заказал «книга – почтой» словарь языка XVIII века. Принесут – заплатите.
Целую. Папа».
От письма веет полным довольством и Домом творчества и от пребывания в нем. А вот с каким отвращением писал о наших Домах критик Сарнов, которому омерзительна не только Советская власть, но и все, что ею порождено или просто одновременно существует. В книженции «Перестаньте удивляться!»(1998) он пишет сперва о Доме в Малеевке: «Дом, как и все такие дома, был привилегированным. Попасть туда даже члену СП было не так-то просто. Борьба за путевки шла отчаянная». И с кем же ты отчаянно боролся, Беня? У кого так часто вырывал путевки для себя и супруги? Ответить ему нечего, ибо соврал.
«Существовала табель, по которой секретарям, членам парткома путевки выдавались в лучшие месяцы года, другим же – когда дом пустовал». Во-первых, дом никогда не пустовал. Во-вторых, подобные табели существуют в обоих полушария и всегда были, это не советское изобретение. Но я, например, никогда не был не только членом парткома, секретарем или лауреатом, но хотя бы членом бюро секции критики, а путевки получал всегда, надо было только не прозевать срок подачи заявления. И тут я – типичная фигура. А секретарей-то, допустим, Маркова или Гранина, я в Домах творчества и не встречал, они ездили в Цэковские санатории.
Вот так же врал Беня, что после войны фронтовиков принимали в вузы без экзаменов, и потому они преградили его великому таланту путь в МГУ. Я, фронтовик, метался после войны и поступал тогда, в 46 году, сразу в Энергетический, Медицинский, Литературный и Юридический – и всюду держал экзамен, кроме Юридического, поскольку там были те же экзамены, что я уже сдал в Литературном, и мне их перезачли, к тому же речь шла об экстернате.
«Урвав наконец с бою свою путевку, вы приезжали в этот привилегированный Дом, где вас ожидало множество чисто советских гадостей: принять душ было невозможно, ванну тоже, поскольку вода была только холодная, а если и появлялась горячая, то была цвета конской мочи». Из этого видно, что Сарнов урывал с бою какие-то люксовские номера с ваннами. Я в таких никогда не жил и не подозревал об их существовании в наших Домах. Я благополучно пользовался душем, в работе которого, конечно, иногда случались перебои. А где их нет? И надо бы знать Сарнову, что моча любого сивого мерина и даже знаменитого благородного Буцефала примерно такого же цвета, как моча и критика, члена Союза писателей, собственная.
