— Он жил здесь. О его жизни во время блокады известно мало. Он писал письма жене. Последнее датировано двадцатым ноября сорок второго года. Умер в феврале сорок третьего. От голода. В этой квартире. Точная дата смерти неизвестна. А теперь я покажу вам эту комнату.
Глава третья.
Однажды красноармейца Петра вызвал в штаб командир.
— Даю тебе, товарищ, важное поручение, — говорит. — Растет здесь недалеко растение одно, которое дает необыкновенную силу и мудрость. Этой травой накормим мы наших бойцов, и с нею они любого врага победят. Ильич-трава называется. Сходи в лес, нарви этой травы и возвращайся поскорее.
Плевое дело, подумал красноармеец Пётр. Почесал он в затылке, повесил на плечо винтовку, взял с собой сухарей мешок да фляжку с водой – и отправился в лес.
Идет он по лесу и ищет траву. Час идет, второй идет — не видать нигде Ильич-травы. Вот уже и солнце село, и ночь прошла, второй день наступил – не видно нигде. «Вот незадача! — думает Петр. – Где ж я найду эту траву?» Второй день прошел – снова солнце запряталось за горизонт, снова ночь опустилась на лес. А лес уже совсем незнакомый, с каждым шагом темнее и гуще, и не видно ему конца. Идёт красноармеец Пётр — ищет Ильич-траву. А вокруг ухают совы, дубы-раскоряки царапают небо своими сгоревшими пальцами, дикие звери воют, и страшно Петру, да назад поворачивать глупо – кто знает, вдруг до травы уже и рукой подать? Хочется есть, да только в кармане лишь три сухаря осталось. Хочется пить, но фляга почти пуста, надо оставить на крайний случай. И вот настал третий день – и вышел Петр на поляну, и на этой поляне избушка стоит на курьих ножках.
Вспомнил он, что читал о таких избушках в старых сказках, но не может вспомнить, что в таких случаях говорить надо. А избушка сама к нему поворачивается и дверь открывает. И голос из избушки: "Заходи, добрый молодец, будешь гостем моим". Снял красноармеец Пётр винтовку с плеча и осторожно вошел внутрь. А там Баба-Яга сидит на печи. Только совсем не такая, как в сказках: одна половина лица у неё старая и в морщинах, другая – с гладкой кожей, ясная, молодая. "Ну здравствуй, — говорит., — Долго я тебя ждала. За Ильич-травой небось идешь?" Красноармеец Пётр и отвечает: "За ней, бабушка, за Ильич-травой иду". Рассмеялась Баба-Яга: "Какая я тебе бабушка? Ты послушай, что я тебе скажу. Открою я тебе секрет, где Ильич-трава растет, но очень мне есть хочется, а еды-то у меня в доме и нет. Угости меня сухарями своими". Подумал Пётр да и отдал Бабе-Яге все свои сухари. Сжевала их Баба-Яга и говорит: "А теперь пить мне хочется. Угости меня водой из фляги". Вздохнул красноармеец тяжело да отдал флягу с последними каплями воды. "А еще, — говорит, — Винтовка твоя мне по нраву пришлась. Дай посмотрю на неё". Отдал красноармеец Пётр винтовку.
"И буденовка твоя тоже".
И буденовку отдал.
"И гимнастерка"
Снял гимнастерку и отдал.
"И штаны твои"
И штаны отдал.
Стоит красноармеец Пётр голый перед Бабой-Ягой, а она в гимнастерке, в буденовке и с винтовкой. Смотрит на него и говорит с улыбкой: "Ильич-трава везде растет. Просто выходи из избушки и увидишь её".
Удивился Пётр словам Бабы-Яги, повернулся к выходу, вышел из избушки — и ахнул: действительно, по всей поляне растет, колышется на ветру зеленая сочная Ильич-трава. Обернулся он, чтобы Бабу-Ягу поблагодарить — а избушки уже и нет. Будто и не было вовсе.
И почувствовал он ужасную усталость, лег на поляну, оторвал один листик Ильич-травы и стал жевать.
И тут понял, что уже жевал это. Совсем недавно.
Точно жевал.
Но где и когда?
Такой знакомый привкус.
Так.
Напряги мозг.
Вспоминай.
Где?
Давай, вспоминай!
Давай!
Где? Где? Давай!
— Давай вставай! Давай, говорю! Где тебя носило, гад? Мы его три дня уже ждем, ищем, поисковые отряды снарядили, а он все это время тут около штаба в траве голый валяется! Вставай, говорю тебе! Давай, приходи в себя, пень осатанелый! Вставай, мать твою в душу! Ты у меня, черт ползучий, под трибунал пойдешь!
Пётр открыл глаза и увидел над собой командира в окружении суровых красноармейцев.
***
Уже на улице Смородин увидел в телефоне сообщение от Германа – он предлагал встретиться через час на Сенной.
В метро ему стало плохо.
Все началось с чувства тревоги, когда в переход на Гостином дворе хлынула толпа из только что подошедшего поезда. Смородин оказался зажат между небритым мужчиной в коричневой куртке и пенсионеркой с золотыми зубами. Сзади смеялись подростки. Механический голос диспетчера напоминал о том, что переход на Невский проспект находится в центре зала. От этого голоса ему стало еще неуютнее. Толпа двигалась со скоростью гусеницы.
«Или многоножки», – подумалось ему.
Сзади наступали на пятки. Спереди кто-то ругался. Петр спускался в переход – шаг за шагом, ступенька за ступенькой, упираясь лицом в кожаное плечо мужчины, ушедшего вперед. Он оглянулся и увидел, что людей становилось все больше, а пространства все меньше, и если выкрасить этих людей в синий цвет, получился бы настоящий океан.
И когда он спустился, затаившаяся доселе тревога вдруг подкосила колени, задрожала холодной медузой в сердце. Петр сглотнул слюну – иногда это помогало. Но не сейчас. Он сжал кулаки, чтобы сдержать волну. Напряженно оглянулся по сторонам.
Слева шла та самая пенсионерка с золотыми зубами.
А сзади раздавались четкие и ровные шаги. Петр подумал, что за ним шли трое в кирзовых сапогах.
Он обернулся. За ним действительно шли три молодых курсанта, они улыбались и о чем-то разговаривали друг с другом.
Волна прорвалась и затопила его.
Чуть не сбив с ног прохожего, он рванул к стене и прижался к ней рукой. Дальше можно было идти только так – держась за эту стену, чтобы не смыло. Петр пошел вперед, передвигая непослушные ноги. Тело отказывалось выполнять его приказания; руки хватались за голову, пальцы играли быстрый вальс на невидимом пианино. Он тонул. Ему хотелось немедленно убежать отсюда, испариться, улететь, провалиться вниз и спрятаться в центре земли, закрыв руками глаза – только чтобы не было его здесь, где каждый кубический сантиметр воздуха отравлен абсолютной враждебностью, где не радо ему ничто, где даже коридор пытается вытолкнуть его наружу ритмичными сокращениями стен.
Курсанты подозрительно посмотрели на него, затем переглянулись друг с другом и пошли дальше.
Он схватился за сердце и, тяжело дыша, привалился к стене, пытаясь не смотреть на прохожих. Один взгляд он все-таки поймал: некая старушка посмотрела на него с таким отвращением, с каким смотрят обычно на загибающегося от ломки наркомана.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
