- Ах, ты его "любил"? - усмехнулся Эрик. - Поезжай. Только смотри, вдруг тебя кто-нибудь поманит мотоциклом вместо велосипеда, ты папу не бросай, а то ты можешь!
- Дурак, - злобно окрысился Гонзик. - Глупости говоришь. Как будто я из-за велосипеда.
- Помолчите все. Эрик, ты старший, говори первый, ну как? Брать билеты?
Эрик, угрюмо помолчав, нехотя заговорил, морщась и глядя в пол:
- Ты как-то просто представляешь себе все. Взял и поехал. Как же так? Ведь я на работе.
- Ну, ты возьмешь расчет. Или отпуск. Я тебе это устрою, не бойся.
- Это я понимаю, отпуск. А что я скажу ребятам?
- Ты скажешь, что нашелся твой настоящий отец и ты уезжаешь к нему. Это всякий поймет. Это даже профсоюзная организация одобрит!
- Это я понимаю. Что можно тихо смыться. Только я на такое дело не могу. Я должен выйти на комсомольском собрании и сказать ребятам правду. Сказать про Федотова... они его знают, знают, что он нас вырастил, что мы одна семья. Сказать, что теперь я хочу его оставить. Бросить школу и завод. Расстаться со всеми друзьями, с поселком, с Волгой... и теперь поеду посмотреть, не лучше ли мне будет житься в другом месте. Кажется, там зарплата побольше и дом получше, так что мне, пожалуй, там жить будет поудобнее, повыгоднее. Вот что я должен прийти и по совести сказать. Нет, нет, папа. Тут вилять нечего: поедем, посмотрим! Тут надо либо ехать, либо оставаться. Чего мне там смотреть? Ты уж извини, папа... как-то ужасно глупо звучит, но ведь правда... отца себе человек не выбирает по вкусу, а ты нам предлагаешь выбрать: тебя или Федотова. Кровь? Это я не понимаю и не чувствую, что такое кровь. А Федотов был нам другом и... отцом, и выбирать себе другого, получше или повыгоднее... мне как-то даже говорить противно эти слова. И стыдно... Пусть маленькие сами думают за себя.
- Маленькие! - вздохнула Соня, неотрывно глядя на брата блестящими, ясными глазами.
- Ну, ну, - снисходительно проговорил отец. - Я вижу, опять придется начинать сначала. Вернемся на землю после пламенных речей и обсудим все спокойно со всех точек зрения...
Возвращаясь обратным рейсом, "Добрыня" на повороте реки начал прижиматься ближе к правому берегу, держась узкого в этом месте фарватера.
Похоже, что пароход старается поскорей заглянуть за угол, подумал капитан. Он прохаживался просто так, бело всякого дела по верхней палубе. Совершенно безо всякого дела. Только вскоре поймал себя на мысли, что ему тоже хочется заглянуть "за угол", увидеть то, что откроется за высокими обрывами левого берега.
Наконец весь берег от поворота до поворота открылся. Далеко впереди замаячили редкие сосны рощи над обрывом и кое-где первые огоньки в поселке, зажженные слишком рано, когда солнце едва скрылось над горизонтом и над рекой синели светлые сумерки...
Пожалуй, нечто вроде маленького дела у него все-таки было. Именно: в тот момент, когда "Добрыня", обогнув поворот, выйдет на прямую, проследить, чтобы вахтенный не вздумал бы по старой привычке дать сигнальный гудок.
Он зашел в рубку, постоял рядом с рулевым, сказал:
- Ну, так-так... - И, уже собравшись уходить, заметил: - Ты, Алапии, тут насчет гудка не спутай. Гудок отставить.
- Есть, - сказал рулевой, не отрывая глаз от бакена, отмечающего фарватер. - Однако, если в действительности все подтвердится, я о людях делаюсь худшего мнения!
- Бывает! - неопределенно заметил капитан.
- И как-то я все увериться не могу. Девчонка действительно вылитая мать, а этот его парень - все находят, что похож на Федотова. Ну какой же тогда закон природы, если они оказываются даже не родные? Нет!..
- Наше самовнушение, - задумчиво сказал капитан. - Или так у них характеры выровнялись, один к другому. Ребятишки, они ведь вроде мартышек. Выберут себе кого-нибудь, кто понравится, и все с него перенимают. Сперва походку, ухватки или разговор. А потом, глядишь, и весь характер.
- Это точно... Только какой попадется, а то другой раз пол-улицы мальчишек возьмут копию с такого прощелыги-барбоса, вроде как у нас на...
Капитан, не дав ему договорить, строго повторил несколько раз:
- Обожди! Обожди, Алапин!.. Обожди!.. Еще обожди... Так... Ясно. Давай гудок.
Старший механик услышал в своей каюте гудок и, не шевельнувшись, продолжал лежать на койке, глядя в потолок. По звуку он знал, что это не сигнал встречному судну. Он знал, что это "его" гудок, который кто-то дал по ошибке, и потому продолжал лежать, хотя этот звук сейчас же вызвал в его сознании целую цепь связанных с ним картин: ветер в лицо, плеск и шипение воды у бортов, косое солнце, и песчаный обрыв, и береза на пригорке - и все это мелочь, главное - это ни с чем не сравнимое, необходимое для жизни человеку ощущение, что тебе радуются, тебя ждут, ты нужен. Очень. Просто позарез ты один нужен почему-то из всех людей, что красивее, и умнее, и лучше, чем ты. По какому-то чуду вот такого, как ты есть, некрасивого, немолодого, угрюмого, - именно тебя одного хотят. Дожидаются, скучают по тебе и радуются твоему возвращению.
В дверь стукнули и сейчас же ее приотворили, и в каюту всунул плечо и голову приятель Федотова, начисто лысый, черно загорелый и усатый старый матрос Козлов.
- Ай заснул? Что ж ты развалился-то? Гудка не слышал?
Федотов быстро сел. Не глядя на Козлова, буркнул:
- Ну слышал.
- Ну так чего сидишь-то? Иди выйди. Оглушило тебя, что ли? Что ты как неразумный уставился? Ну? Ему там махают-махают, а он, как тюлень, отлеживается. Не торопится! Характер свой показывает. Дурной это характер, Федотов, я тебе скажу.
Почему он уж так уверил себя, что ребята давно уехали и дом стоит пустой, брошенный и одинокий отныне и навсегда? Почему?
Федотов снял со стены фуражку. Он еще не чувствовал радости. Он даже ослабел как-то на минуту. Притих, чувствуя, что на него, того и гляди, налетит и подхватит такая радость, что только бы на людях не осрамиться, не выкинуть бы чего-нибудь лишнего.
Федотов слегка оттолкнул Козлова, протискиваясь мимо него в дверь. На мгновение задержался, ухватив его за плечо, и доверчиво заглянул в глаза. В голосе его слышалась почти нежность.
- Глупое ты Козлище, какой там характер? Разве мне сейчас до характера?
Он быстро прошел по коридору, поднялся по закрытому трапу, потом по второму и, выйдя на палубу, начал подниматься по открытому к последней, третьей палубе.
Капитан надвинул на голову фуражку и посторонился, давая Федотову место на мостике.
На пригорке у березы, плечом к плечу, стояли двое. В высоко поднятой руке Сони трепетал по ветру знакомый пестрый шарфик, точно сигнал "счастливого плаванья". Заметив Федотова, она торжествующе взмахнула шарфом и повела, закрутив его у себя над головой восьмеркой. Эрик начал степенно, да вдруг замахал шапкой весело, отчаянно, по-мальчишески.
Федотов, слегка перегнувшись через перила, радуясь, что лица его никто сейчас не видит ни с берега, ни с борта парохода, приподнял фуражку над головой и плавно покачивал ею в воздухе до тех пор, пока с парохода еще можно было разглядеть все уменьшавшиеся фигурки ребят.
Наконец только Сонин шарф над обрывом по временам на взмахе мелькал белым пятнышком в густеющей синеве сумерек. В небе было еще совсем светло, оттуда несся гул самолетов, и там двигались две сверкающие точки, оставляя за собой параллельный след, точно взрыхленную белую лыжню по голубому полю.
1962
