Иван брел понурившись, в звонкой гальке увязая босыми ногами, прислушиваясь к плеску волн, крикам чаек и крикам людей у моря, говорил себе: «Вот что такое жизнь! Дай ей все и можешь поставить точку, потому что, если конец совместить с началом, пропадет средина – как раз то, что называется жизнью.»
Над лодочной станцией в заходящих лучах тысячами сорванных лепестков кружились чайки. Тени их скользили по пляжу и по воде. Конин брел среди этого вихря, волоча за собою весла.
– Я попал в птичий праздник, – усмехнулся он, забираясь в лодку. – Слишком рано проросло мое «зернышко». Мне теперь ничего не надо – только бы щедро дарить.
На этот раз оба весла легко встали на место.
– Вы готовы? – спросил коричневый лодочник в красных трусах. – Не поднимайтесь. Я отвяжу.
Звякнула цепь и лодка свободно запрыгала на волнах.
– Учтите, у нас очень быстро темнеет, – предупредил «Аполлон». На дне шлюпки плескалась вода. В ней дремало закатное солнце. Иван заставил себя улыбнуться прекрасному лодочнику и только тогда заметил девушку в белом платье с короткими светлыми волосами. Она приближалась, осторожно ступая босыми ногами по скользким плитам. Она еще не могла его знать, но он узнал бы ее среди тысяч. Ему показалось, какая-то сила отрывает его от сиденья и несет ей навстречу. Во рту пересохло.
– Не надо меня торопить, – сказал он в пространство и взялся за весла. Лодка рванулась. Он греб, не поднимая глаз: так легче было бороться с безумием нарастающей щедрости. Только теперь он постиг, что может дать жизни все. В полном смысле. Все будет достигнуто: надежды исполнятся, вожделения сбудутся. Он одарит людей, все живое потребностью в щедрости и миллиарды непримиримых противоречий разрешатся сами собою, обращая живые сгустки в планетарную пыль. Это будет предел, вершина свободы – бездна распада!
Только отплыв метров сто, Конин взглянул на берег. Отсюда Маша была похожа на белую чайку. Он поднял руку над головой и увидел, что девушка тоже подняла руку и махала, отвечая ему.
– Вот мы и познакомились, – улыбаясь, сказал Иван. Он греб теперь осторожно, постепенно набирая скорость, стараясь работать веслами так, чтобы фигурка на берегу все время была в створе с кормой. Лодка спешила в сторону низкого уже начавшего багроветь солнца, и девушка долго смотрела ей вслед из-под ладони.
Конин вспомнил сейчас тот далекий день, когда впервые покинул Землю, расставшись с детскими заблуждениями и догадавшись, что пассажиры, оставляя корабль, не печалились о пустынном небе, а облегченно вздыхали от того, что больше не надо изображать хладнокровие, когда у тебя трясутся поджилки.
– Что будет, если во время полета случится беда? – спрашивал себя Конин и отвечал: – Ничего ровным счетом. И потом во все времена будет так, словно ты и не жил. Потому что живое извлекает из памяти только то, что нужно сейчас.
Иван приналег на весла. Волны разбивались о борт и в облаке водяной пыли дрожала радуга. Чайки сизыми лепестками кружились над морем, то взмывая, то устремляясь к воде. Тысячи глаз их блестели капельками бурой смолы. Конин греб, не замечая усилий. Тоска от сознания нашей бесследности, ощущение невероятной хрупкости жизни заглушили все остальное. Он хотел жить, безумно хотел, чтобы этот кошмар оказался сном, от которого можно еще пробудиться. И вместе с тем он отдавал себе ясно отчет в том, что с ним происходит, что может и что обязано произойти.
Скорлупка неслась, перепрыгивая с волны на волну, разрывая пенные гребни. А Ивану казалось, что лодка стоит на месте.
Шальная мутация – результат облучений или чудовищных травм, полученных им в тот памятный вечер на городской магистрали, нарушение какой-то закономерности одарило его неожиданной властью над Временем и нарастающей жаждою ею делиться – легким прикосновением щедро передавать новый Дар всякой жизни, как только что – этой зеленой водоросли, в мгновение обратившейся в прах. Он был опасен – чудовищно, неимоверно опасен!
У живого во всей обитаемой зоне теперь оставался единственный шанс, заключавшийся в том, что вот этому «Чуду» – великану-гребцу на лодчонке больше минуты не продержаться на поверхности волн.
Конину было теперь все равно, – какое весло «хрустнет» первым.
Он прислушивался к новому чувству в себе, которое шло от ясности понимания, что отчаянно краткая, даже после ретемперации больше похожая на мимолетное прикосновение жизнь не обманула, согрела мгновением, стоющим вечности и вот теперь всецело полагается на него – на добрую волю его, бесстрашие и любовь.
1974
