Кровать рядом со мной прогибается под тяжестью. А меня сию же секунду обдаёт жаром и окутывает запахом мужского тела. Пальцы двуликого касаются сначала моего лица, а затем спускаются по шее к вырезу платья.
Всё происходит, как во сне.
Мне кажется, временами я просто забываю дышать.
Руки двуликого, обжигая прикосновениями, в считанные секунды ловко справляются с моей одеждой.
Я толком даже не успеваю сообразить, как оказываюсь лежащей в кровати совершенно голая. А рядом со мной Рисай.
Его ладонь проникает между моих сведённых ног и аккуратно поглаживает.
Хочу открыть глаза, но не решаюсь из-за дикого стыда, что испытываю. Если бы могла сгореть или провалиться под землю, то наверняка сделала бы это.
Дыхание перехватывает, как только палец двуликого проникает под складочки и легонько массирует. До тех пор пока там не становится мокро, и палец не начинает свободно скользить.
Закрываю лицо руками, и с губ срываются тоненькие всхлипывания.
— Тебе неприятно? — наклоняясь ко мне, хрипло спрашивает Рисай.
— Нет! — Я убираю от лица руки, открываю глаза и только потом понимаю, как звучит мой ответ. — То есть…
Признаться, что мне более чем приятно, оказывается не так просто. Но на мою удачу, двуликий и сам всё понимает.
Он целует меня в губы, а затем в нос.
— Хорошо. Тогда продолжим.
Рисай переворачивается, опираясь на ладони, нависает надо мной и раздвигает коленом мои ноги.
Мне вдруг становится страшно, и, чтобы отдалить момент, я делаю первое, что приходит на ум.
— Расскажи, что приятно тебе.
Двуликий тихо хмыкает, как-то странно уставившись на меня.
— Когда-нибудь я не только расскажу, но и покажу, — отвечает он не сразу. — Только не сегодня. Тебе ещё рано знать.
В моей памяти неожиданно всплывает разговор двух охранников аукциона Кукол. Они говорили, что мой покупатель садист, которому нравится душить.
Тогда я не поверила словам охранников, подумав, что они просто запугивают. Потом я посчитала, что меня купил другой. Но что если…
— Ты получаешь удовольствие, когда душишь?
Рисай дёргается, как от пощёчины, и под глазом у него пульсирует венка.
— Я знаю тысячу и один способ получить удовольствие. И я покажу тебе каждый из них. — Его губы дрожат в кривой усмешке. — А теперь помолчи, Дарья. Я устал от твоей болтовни.
Он приподнимает меня за бёдра, рывком подаётся вперёд и сминает мои губы губами. Как раз в тот момент, когда жгучая боль внизу, между моих ног затапливает сознание.
Я пытаюсь закричать, но язык двуликого, лишив возможности, врывается в мой рот. Я хочу вырваться, но Рисай лишь сильнее вжимает меня в кровать своим телом и начинает двигаться.
Сперва он делает это очень медленно и осторожно. Но с каждым последующим движением его темп ускоряется.
По мере того, как он скользит во мне, боль постепенно притупляется и уходит. А на смену ей приходит странное ощущение, похожее на эйфорию.
Теперь вместо того, чтобы сопротивляться, я уже сама выгибаюсь всем телом навстречу толчкам двуликого.
И вскоре Рисай с глухим рычанием врывается в меня в последний раз. Замирает, на миг слившись со мной во едино. Не моргая, заглядывает в глаза, словно в самую их глубину, и содрогается. А я чувствую, как меня наполняет жидким огнём страсти.
Рисай, наконец, отрывается от моих губ и утыкается носом в шею. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, скользит по моей коже.
Все звуки этого мира кажутся мне сотканными из наших дыханий, звучащих в унисон. Но через мгновение всё меняется. Мир вспыхивает огненным фейерверком и рассыпается дождём искр перед моими глазами.
— Спасибо, Рисай… — благодарю его, потому что знаю, что он мог быть жесток. Мог причинить сильную боль. Но подарил первое в моей жизни удовольствие. — За всё спасибо.
Двуликий медленно поднимает голову и, вымученно улыбаясь, кивает.
— Не за что, куколка, — шепчет он, беззвучно шевеля губами.
Словно тысяча и одна раскалённая игла пронзает насквозь каждую клеточку моего сожжённого страстью тела. Словно тысяча и одно удовольствие разливается по венам, наполняет новой силой и возрождает к жизни.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Все звуки этого мира заглушаются ударами двух сердец — моего и Рисая. И когда я заглядываю в глаза двуликого, этот новый для меня мир сужается до вертикальной прорези его чёрных зрачков в окружении золотисто-жёлтой радужки.
Я касаюсь ладонью щеки Рисая и в порыве нахлынувшей нежности глажу.
— У тебя такие красивые глаза, — шепчу ему, лишь сейчас сообразив, что они изменили цвет.
Да и сам двуликий теперь выглядит немного иначе…
Глава 10. Побочный эффект
Рисай
В дверь стучат. Тихо, но настойчиво.
Наверное, Марк принёс воду, полотенце и чай.
Неужели прошёл уже час?
Приоткрываю дверь, пропуская управляющего, и кивком показываю, куда следует поставить всё, о чём я просил.
Уставившись в пол, Марк приближается к тумбе возле кровати и ставит чайник с водой и чашку. А я снимаю с его руки полотенце.
— Желаете что-то ещё, господин Диррон? — всё так же, не поднимая головы, интересуется управляющий.
Он старается не смотреть на Дарью, которая испуганно косится на него и почти до подбородка натягивает покрывало.
— Нет, можешь идти. И не беспокой нас до утра, — отпускаю я его.
Управляющий кланяется и удаляется быстрыми шагами. А я придвигаю тумбу ближе, выливаю немного воды из чайника на один край полотенца и сажусь на кровать.
Отнимаю покрывало из судорожно сжатых пальцев Дарьи и отбрасываю его в сторону.
— Больно? — спрашиваю, глядя, как она ёрзает и при этом морщит нос.
Дарья тотчас краснеет, глядя на мои руки, тянущиеся к её обнажённым бёдрам.
— Совсем чуть-чуть. Может, я сама? — спрашивает она смущённо.
— Нет, — отвечаю слегка резковато. — Я хочу, чтобы ты оставалась в кровати.
— А разве я не могу пойти в душ? — В её глазах вспыхивает, но тут же затухает пламя бунта.
— Можешь, — киваю и осторожно, стараясь не надавить и не причинить боль, вытираю полотенцем кровавые потёки. — Завтра утром.
— Господи… — Дарья со страдальческим видом закатывает глаза. — Ты прямо какой-то тиран из средневековья.
— Так и есть. И всегда будет. — Несколькими движениями смыв остатки доказательства девственности, откладываю полотенце и протягиваю Дарье чашку. — Мятный чай снимет спазмы и приглушит боль. Ты должна выпить всё.
Она берёт чашку и послушно отпивает пару глотков, а затем поднимает на меня глаза.
— Я всегда считала, двуликим нет дела до женщин, которых они поимели. Почему ты проявляешь заботу?
— Заботу? — переспрашиваю удивлённо и только после её слов осознаю, как выглядят со стороны мои действия. А затем погружаюсь в синеву глаз Дарьи и качаю головой. — Ты совсем ничего не знаешь о ке-тари. Это не забота. Ты просто всё ещё нужна мне для мести.
Сам не понимаю, зачем отрицаю очевидное. Потому что месть — это последнее о чём я думаю сейчас. Сейчас, когда обнажённая Дарья так близко. По-прежнему желанная и прекрасная, как наваждение.
Но вслух произношу только:
— Допивай чай и ложись. Тебе нужно поспать.
— А ты? Ты тоже ляжешь? — Она с лёгкой тревогой смотрит на меня.
Наверное, Дарью страшит, что я снова захочу овладеть ею. И скорее всего она права, что боится…
— Я лягу позже. Когда ты уже будешь крепко спать, — успокаиваю я её, а заодно усмиряю и собственные эмоции.
Дарья залпом опустошает чашку и сама ставит её на тумбу.
— Спасибо, — благодарит то ли за чай, то ли за слова, дающие понять, что я больше не трону её.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Она забирается под покрывало и откидывается на подушку. Её глаза начинают медленно закрываться.
Хотя сама Дарья ещё пытается что-то говорить, я слышу лишь её сонное, затихающее и невнятное бормотание.
Глядя на Дарью, лежащую в моей кровати, и в моменты, когда мои руки касались нежной кожи, я желал лишь одного. Овладеть желанным телом — быстро, грубо и жёстко. Удовлетворить животную похоть. Унять проклятую тяжесть в паху.
