Но Лёша не прав, я не ревную. Его? К той девушке?! Конечно, это не так. Я лишь не понимаю, почему он с ней так нежен. Да, она инвалид и нуждается в помощи… И я бы оказала ей самую лучшую помощь. Но Лютый накричал на меня и бросился спасать сестру своего врага.
Чем разозлил ещё сильнее, ведь муж обвинил меня в том, что сделал сам. Я бы никогда так глупо не поступила. Не подвергла бы себя опасности. По указанному Чехом адресу выехали бы люди отца, девчонку отвезли в больницу. Вот зачем было тащить её к нам домой?
Но у меня язык не повернулся задать эти вопросы, ткнуть Лютого в его ошибки. Потому что не хотела слышать ответ. И так понятно, что Береговой был или до сих пор влюблён в эту девушку. Иначе бы Чех не похитил её, чтобы надавить побольнее, иначе бы Лёша не помчался бы спасать Настю, забыв про банальную осторожность. Иначе не держал бы рядом с собой. Иначе не потребовал бы развод.
Он испугал меня, и я разозлилась. Лютый целиком и полностью заслужил ту боль, что исказила его лицо, когда он кончил мне в руку. Как бы ни относился муж к Волковой, я знала, что хочет он меня. И это желание для него, как удавка, как самобичевание. Береговой никогда себе не простит изнасилование. Даже если я прощу.
– Мои родители погибли в аварии, когда я был в старших классах. Если бы не тетя Маша, я бы попал в тюрьму и погиб бы там. Жить не хотелось, – Леша встал рядом, но смотрел не на меня, а на синий под ночным небом снег. – Наши жизни с Волковым переплетены слишком тесно, оттого и больнее из-за его поступка… – крупная челюсть мужа хрустнула. – Насте было семнадцать, когда случилась трагедия. Вся жизнь впереди, она как раз одиннадцатый класс заканчивала, такая задорная была, с веснушками, кудрявая, милый одуванчик, но… – Лютый откашлялся в сторону, – машину вынесло на встречку, и Волковы-старшие погибли на месте, а за жизнь Насти мы с Серым боролись несколько лет. На ноги она так и не встала и больше не могла слышать.
Лютый повернулся и прищуренным взглядом скользнул по моему лицу, опустился на грудь и остановился на животе.
– Я учил Настю языку жестов, – продолжал спокойно рассказывать. – Никогда не смотрел на нее, как на объект обожания, потому что у меня была Мила и маленький сын, – он хрипнул и дергано отвернулся. Торс был обнажен и лоснился в голубоватом свете луны. Леша засмеялся тихо и потер лицо: – Тебе стоило лишь спросить об этом. Но легче накрутить себя, а потом сделать виноватыми других. Я виноват, но точно не в том, что нравлюсь тебе, – муж спрятал руки в карманы брюк, полоснул меня темным взглядом, а затем вышел из гостевой, будто больше не желал говорить.
Когда я осмелилась пойти следом, заметила, что он прокрался в комнату к Саше. Хотела пойти следом, боясь, что он испугает мальчика, но замерла в дверях.
Лютый укрыл сына одеялом, поцеловал в волосы, невесомо погладил его по голове, а потом сел на пол и застыл, будто собрался спать всю ночь на коврике.
Я вздохнула. Неужели не понимает, что можно, а что нельзя? Саша только недавно перестал вздрагивать при виде отца, поверил, что его комната – надёжная крепость. Никто не входил сюда без разрешения, чтобы создать у мальчика ощущение безопасности. Лютый хоть может представить, что испытает ребёнок, если проснётся и увидит мужчину на коврике? Даже если спросонок поймёт, кто это, всё равно будет в ужасе.
Я поймала взгляд Лютого и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сашу, показала жестами «нельзя» и «иди ко мне».
Да что же Лютый, как неприкаянный: то у двери Насти, то на коврике сына? Будто своей комнаты нет. Своего угла… Я поджала губы, с горечью признавая, что в моём доме действительно нет места для Лютого. Но всё равно повторила жесты. Надо уговорить его не пугать сына.
Он покорно встал, и я удовлетворённо улыбнулась. Лютый неторопливо подошел ближе, но стоило нам выйти из детской, как внезапно оттеснил меня в коридоре к стене и яростно прошипел в лицо:
– Это мой сын. Я сам решу, когда к нему приходить и сколько возле него сидеть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Я онемела от нахлынувшей чёрной волны ужаса, погрузилась в тёмный взгляд, растаяла в нём. По венам прокатился огонь, обжигая низ живота, концентрируясь в средоточии нервов, раздирая меня противоречивыми чувствами. Не чуя ног, сползла бы по стеночке. Вот только, кто же мне позволит? Зверь притворялся ласковым и послушным, но набросился при первой же возможности.
– Посмей еще раз ляпнуть, что заберешь его, Береговая, ты узнаешь, что я могу быть очень плохим мальчиком. Ненавижу, когда мне угрожают. – Я не могла дышать, не могла даже отвести взгляда, словно столкнулась в лесу с голодным хищником. – Ты моя жена, но я тебе не раб. Поняла?
Вздрогнув от вопроса, я нашла в себе силы кивнуть. Понимала, что сама спровоцировала в Лютом эту вспышку и, хоть была напугана до дрожи в руках, смотрела на Лёшу во все глаза. Я ждала, жаждала и вызывала в нём образ того неудержимого хищника, с которым свела меня судьба. Ещё до того момента, когда в чёрном взгляде не было бесконечной вины.
– Саша – мой ребенок. Уяснила?
– Конечно, – шёпот прозвучал едва слышно.
Казалось, прикоснись Лёша сейчас ко мне, я и рассыплюсь тающим пеплом.
– А теперь иди в кровать, Ангел, поиграем, раз ты этого так сильно хочешь, – муж зловеще улыбнулся и, подхватив меня за локоть, повел в комнату. – Если это и есть цена за мой поступок, так тому и быть.
Пропустив меня внутрь, Леша тихо закрыл дверь в нашу спальню, будто не злился и не шипел несколько секунду назад. Медленно повернулся и глянул исподлобья. Большой, страшный, яростный.
– Раздевайся, – строго сказал Лютый и показал на кровать.
Глава 16. Лютый
Взгляд её заметался, плечики приподнялись, будто уже пожалела о своём предложении. Словно пыталась придумать, как отступить. Руки на миг сжали пояс, и халат, медленно скользя по телу, с шуршанием лёг Лине под ноги. Она осталась в одних трусиках. Обнажённая, беззащитная, с округлым животиком и пышной грудью, тёмные соски которой дерзко сжались в тугие бутончики.
Шагнул к ней. Лина дрогнула ресницами, но не отступила.
Кирсанова крутила мной, как хотела. Зря я признавался, открывал ей душу – все это будет использовано против меня. Неисправимая дочь олигарха. Избалованная. Капризная. Или это беременность, повышенная чувствительность, гормоны? Что за хрень? Куда делась нежная и внимательная – мой Ангел? Хотя порочный ангел мне тоже был по вкусу.
Но как она посмела мне угрожать детьми? Почему? Чтобы унижался и был рядом вечно, вылизывал пол под ее ногами? Чтобы страдал, а она наслаждалась моим разрушением? Сердце сжималось, обливалось кровью оттого, что я вернул сына, но он не видит во мне близкого и родного человека, а Лина еще хуже делает, не подпускает, будто она его настоящая мама.
Но я же решил ответить за все! Только так смогу отвести удар от семьи. Придется довериться Лине, придется оставить Сашку в доме Кирсановых. Так будет безопасно, даже если он никогда не назовет меня папой. Даже если я никогда больше не смогу притронуться к жене.
Провел ладонями снизу вверх по тонким рукам Ангелины, собирая ее дрожь. Она зажмурилась и затрепетала, светлая кожа покрылась мурашками. Откинув пышные волосы с плеча, коснулся его губами. Как же она пахнет. Как я давно мечтал вот так, без преград, без ограничений изучать ее, подарить счастье близости, научить чувственности. Сделать своей.
Девушка сжимала кулачки, не двигалась и, приоткрыв губы, подхватывала воздух. Да, больнее чем есть, уже не будет. Ей нужен просто секс, не я, как личность, не Лешка Береговой – спортсмен и активист, а просто игрушка для утех. С этим давно нужно было смириться. Все обещания Ангелины меня простить, дать шанс – пустота. Но почему тогда к Насте приревновала? Ведь соврала, что это не так, я по глазам видел, как она разъярилась из-за Волковой. Хм… Лина подумала, что прошлой ночью я был у бабы? Как интересно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Отстранился и плавно сместил руки на ключицы, затем еще ниже, ловя каждое дыхание жены, каждую дрожь, пока в ладони не уткнулись острые сосочки. Ангелина сдавленно застонала, а я заулыбался. Да-а-а… Она сама не признает, но я ей нравлюсь. Когда сказал об этом в другой комнате, она аж захлебнулась возмущением, но не успела ничего сказать, я свалил. Да и ничего не нужно объяснять, я все понимаю, и самое болезненное, что не хочу, чтобы она в меня влюблялась, не хочу, чтобы ей было больно. А ей больно.
