В коробке лежало пять полиэтиленовых пакетов с разнообразными деталями. И, кроме того, псевдобаварская хижина альпийского пастуха с маленькой пометкой «изготовлено из натурального искусственного дерева». А ещё, в качестве конька для крыши, пласмассовая оленья голова, похожая на мамашу олененка Бэмби. Я собрал из этих деталей — слава Богу, ни одной не потерял — часы и повесил их на стенку. Потом оттянул вниз гири, качнул маятник и отошел назад — взглянуть. Часы уютно затикали: тик-так, тик-так. Впервые в жизни подобного рода затея не просто удалась мне, а удалась с блеском. Надо же — злосчастная штуковина и впрямь заработала!
Но вот стрелки достигли часовой отметки, отворилась дверца — и никакой птички! Лишь откуда-то из недр её жилища послышалось дребезжащее, приглушенное «ку-ка-а! ку-ка-а! ку-ка-а!». Всего три «ку-ка-а»? Не может быть! Ведь часы показывали полдень!
Я заглянул внутрь баварской хижины альпийского пастуха, сделанной «из искус- ственного дерева»: птичка на месте. Тогда, орудуя шилом и палочкой для еды, я стал проталкивать кукушку наружу. Она вроде бы поддалась. Я перевел стрелки на три часа. Часы затикали, а потом раздался звон. Дверца распахнулась и — никакой птички. Из темноты, царившей в хижине, послышалось «кы-кх», но без «у» и даже без «а».
Тогда, следуя принципу «не работает само — заставь силой», я воспользовался киянкой с резиновым покрытием и вешалкой, а в довершение всего хорошенько потряс часы. Затем перевел стрелки — часы пробили. Открылась дверца, и — тишина.
При тщательном осмотре я обнаружил лежащий на боку трупик с пружиной вокруг шеи. Да, мало кому доводилось убить кукушку из часов, я же вот ухитрился. Мне уже рисовалась картина рождественского утра: «Вот, дорогая, часы с кукушкой — тебе подарок. Правда, кукушка сдохла…»
Так все и произошло. Я преподнес жене эти часы и рассказал о своих злоключениях. Она посмеялась. А часы приняла — уж какие были, с убитой кукушкой, — и, хоть и недолго, хранила их.
Часов тех давно уже нет в нашем доме. И, подобно тем часам, много рождественских праздников приходило в наш дом и покидало его. Но каждый год, когда декабрьским вечером мы встречаемся с друзьями, снова и снова вспоминается эта история. Друзья смеются. А жена поглядывает на меня и понимающе усмехается, и я усмехаюсь в ответ; «Там не только с кукушкой не все в порядке было», — всякий раз говорят её глаза. «Да уж я-то помню», — отвечают мои.
Ну а что касается меня… Часов с кукушкой так до сих пор у меня и нет. Зато осталось кое-что другое. Я запомнил фразу на той рождественской коробке: «Требуется дополнительная сборка». Другими словами, надо собрать все лучшее, что есть в душе, и раздать. А еще собраться с теми, кого любишь, и возрадоваться. Привет тебе, кукушка, и веселого Рождества, где бы ты ни была! Ку-ку!
* * *
Соседи напротив — люди передовые. Бегают трусцой, питаются проросшей фасолью и всему находят новое применение, кроме, пожалуй, воздуха. А еще они ярые сторонники эмансипации — как мужской, так и женской. Они не женаты, они «заключили брачный договор», и у каждого своя, свободная жизнь. Самосознание у них такое высокое, что они прямо-таки парят. Милейшие люди. Задают современный тон всей округе. Вот какие соседи!
Купили себе 18-скоростной горный велосипед. Тандем. «Это экономично и удобно». Каждый день куда-нибудь ездят на нем. В одинаковых спортивных костюмах и кожаных шлемах, прихватив термосы и прочие причиндалы. Как ни погляжу, он всегда спереди. И рулит всегда он. Всегда. Вот тебе и эмансипация.
Я разговаривал с каждым по отдельности, и открылись старые истины. В глубине души он считает себя сильнее и компетентнее в поиске нужного пути. Она не возражает, потому что тогда ее дело — спокойно смотреть по сторонам и любоваться природой; тогда она может и не крутить педали — он все равно не заметит! А если врежутся, он послужит хорошим буфером.
Извечный тандем. Мужчины — впереди, женщины — позади. Наверное, мужчины и впрямь сильнее. Но женщины — во всяком случае моя соседка — хитрее. По-моему, эмансипация — это когда каждый получает то, что, как ему кажется, он хочет, но не все знает о вожделенном предмете. Иначе говоря, эмансипация в конце концов сводится к тому, чтобы освободиться от нежеланного и стать рабом желанного. Оттого и существует извечный тандем.
В дверь постучали — резко, нетерпеливо, настойчиво: тук-тук-тук, — тук-тук-тук. Не иначе что стряслось. Я — опрометью к двери, дергаю замок; уровень адреналина в крови бешено подскакивает, я приготовился к худшему. Открываю — на пороге стоит мальчуган. Выражение лица странное. Протягивает бумагу-гармошку, на ней коряво выведено: «Меня зовут Донни. Могу убрать листья у вас во дворе. Беру 1 доллар. Я глухой. Ответ напишите. Я умею читать. Работаю хорошо».
Позади нашего дома есть аллея развесистых кленов, похожих на солидных дам. Начинается один сезон — и они одеваются в роскошный наряд с бесчисленными золотыми листьями-блестками. И когда начинается другой сезон, эти блестки с них слетают. Дворик наш укромный, ветер по нему не гуляет; и потому листва неподвижно лежит под ногами у дам, точно платье, которое те скинули, готовясь к погружению в зиму.
Мне эта картина нравится. Очень-очень нравится. А жене — нет. И журнал по садоводству тоже был бы недоволен. Листья полагается убирать. По определенным правилам. Листья мешают траве. Они замусоривают двор. Они преют и скользят под ногами. Но мне нравятся листья — однажды я весь свой кабинет в школе по щиколотку ими засыпал.
Все-таки листья есть зачем оставлять. А траву стричь совершенно незачем. Вот вам мое слово.
Жена считает иначе. Вокруг меня витают невысказанные упреки в лени. Так было и раньше. Но в этом году мы заключили договор во имя Науки. Половина двора тщательно убирается, а другая остается на попечение природы. Придет лето — тогда посмотрим, кто прав. Поэтому женина часть двора убрана, а моя — нет. Как договорились.
Мальчик пристально смотрит мне в лицо, пытаясь угадать ответ; так попавшие в туман летчики смотрят на единственную надежду — приборы. Мальчик знает, что у меня во дворе листья есть. Он видел. Мой двор вообще единственный неубранный во всей округе. Знает мальчик и что цену назначил справедливо. Он важно протягивает карандаш с бумагой — для ответа. Ну как ему объяснить, что у меня во дворе идет серьезный научный эксперимент?
(Между прочим, деревья растут отчасти благодаря листьям. В щедром изобилии мириады семян спускаются с неба на землю, словно десантники-парашютисты, и покрывают землю зеленым. Следом летят листья, они покрывают, защищают, обогревают и вскармливают новое поколение деревьев. Каменистый грунт, гниль, плесень, микробы, птицы, бе́лки, жуки и люди — все грозят семенам, но некоторые все равно прорастают. И эти немногие упрямцы, раз ухватившись, стойко-стойко держатся — за благословенную жизнь. В темной осенней тиши они крепнут, укореняются, выживают и становятся новым поколением деревьев. Процесс этот длится веками, он бесконечен, и вмешиваемся мы в него на свою погибель. Такое мое слово. Это не шутки.)
«Меня зовут Донни. Могу убрать листья у вас во дворе. Беру 1 доллар. Я глухой. Ответ напишите. Я умею читать. Работаю хорошо». Мальчик протягивает карандаш с бумагой — терпеливо, выжидающе и доброжелательно.
Бывают такие моменты, когда пустячное дело заставляет задуматься о жизненных принципах. Как бы я поступил, не будь мальчик глухим? Как он воспримет мой отказ? И как воспримет согласие? Что это для него значит? Мы оба долго молчим, но по разным причинам. И одновременно он поворачивается уходить, а я беру карандаш, бумагу и пишу с важным видом: «Согласен. Пусть мой двор будет убран». Внимательный маленький бизнесмен степенно кивает.
«Мокрые листья тоже убираешь?» — пишу я.
«Да», — отвечает он.
«А грабли у тебя есть?»
«Нет».
«Двор большой, листьев очень много»
«Знаю».
«Тогда можно и второй доллар добавить».
Улыбается.
«А третий?» — читаю в записке.
Усмехаюсь.
Итак, контракт заключен. Донни — мой глухой дворник, специалист по листьям — получает грабли и приступает к работе в быстро надвигающихся ноябрьских сумерках. Он молча сгребает листья, а я молча наблюдаю за ним из окна погруженного в темноту дома. Интересно, слышит ли он хоть что-нибудь своим внутренним слухом? Или в голове у него только бесконечный гулкий шум моря, какой бывает, если крепко-крепко зажать уши.
Мальчик старательно собирает листья в большую кучу, как его учили. (Ничего, я снова раскидаю их по двору, когда он уйдет; я от своего не отступлюсь.) Мальчик старательно обходит двор, руками подбирая оставшиеся листья, и несет их в общую кучу. Он от своего тоже не отступится. Сгребать — так все без остатка.
