— А стрижи в Германии есть? — спросил Павел.
— Конечно есть, — ответил Юрген, — но я их еще с детства помню, с Волги, у нас обрыв был, высо–о–кий, и весь в дырках, как сыр. А стрижи…
— Так ты с Волги?! — запоздало среагировал Павел.
— Да. А я разве не говорил?
— И я с Волги! — радостно воскликнул Павел. — А откуда с Волги–то?
— Из–под Саратова. Мы в деревне жили.
— И я из–под Саратова! Ну надо же! Земляка нашел! Во всем нашем батальоне ни одного, а тут на тебе! Во жизнь, какие коленца выкидывает! — Павел никак не мог прийти в себя от изумления. — Так ты из тех самых немцев?
— А что, встречал? — спросил Юрген.
— Как не встречать?! У нас по соседству с десяток немецких деревень. Мы еще пацанами в футбол с ними играли, мяч их, поле наше. А как подросли, бегали ваших девок щупать, ух, крепкие у вас девки! И до этого дела охочи!
— У нас девушки за своих выходят, — с некоторой обидой сказал Юрген.
— Выходят, понятное дело, за своих, — осклабился Павел.
Юрген вскочил и уж кулак сжал, чтобы проучить наглеца, но Павел сгреб его своими огромными ручищами, усадил силой рядом.
— Ну ты горяч! Чего это ты так распетушился? Дело–то молодое! — И видя, что немец все никак не успокоится, добавил примирительно: — Уж и пошутить нельзя, — И спросил чуть погодя: — Деревня твоя как называлась?
— Йохановка, — ответил Юрген.
— Не знаю такой, — сказал Павел после некоторого раздумья. — Ну да все они у вас на одно лицо. Дома в ряд, крыши тесом крыты, а то и жестью, палисадники с цветочками, ни ям на дороге, ни свиней, глазу не за что зацепиться. Но жили богато. Прямо хоть раскулачивай всех подряд.
— У нас кулаков не было, — сказал Юрген, — у нас все в колхоз вступили.
— Ну так всем колхозом и раскулачили.
— Это как? — затряс головой Юрген.
— Как, как, да вот так! Война с фашистами началась, а тут немцы в самом сердце страны — пятая колонна.
— Что такое пятая колонна? — спросил Юрген.
— Не знаю, так говорят. Предатели, в общем.
— Кого же они предали?
— Пока никого. Но могли предать. Знаешь, сколько предателей объявилось? Жуть! И хохлы, и татары, и калмыки, и чечены. Все ведь наши, советские люди, и поди ж ты! А тут немцы. Им сам бог велел! Ну, их сталинские органы и того…
— Минометы?! Реактивные?! — с дрожью в голосе воскликнул Юрген.
— Какие еще минометы? Я только «катюши» знаю. У нас других нет.
— А у нас их «сталинскими органами» называют.
— Это еще неизвестно, что страшнее, — сказал Павел, — от «катюш» хоть укрыться можно. А вот от сталинских органов…
— Да каких органов?!
— Как каких? — удивился Павел. — Ну, органов… — он никак не мог подобрать объяснение.
— Чека? — всплыло из глубин памяти странное слово.
— Вот, точно, ЧК! Еще ОГПУ было. А теперь вот госбезопасность, — вспомнил наконец нужное слово и Павел. — Ну и чудак–человек! — рассмеялся он. — Из «катюш» по людям! Что мы, фашисты, что ли? Нет, их просто выслали.
— Этот как? — спросил Юрген, немного успокоившись.
— Как, как? Как обычно. Бери, что сможешь в руках унести, да под конвоем на станцию. А там Столыпин — и малой скоростью в Сибирь, или Среднюю Азию, или Казахстан. Выгрузят в чистом поле или в тайге, с бабами, с малыми детьми, давай, начинай жизнь с нуля.
— Как же так с людьми можно? — изумился Юрген.
— Ты прямо как не наш, — Павел впервые посмотрел на Юргена с подозрением, — ты что — с луны свалился? А как кулаков с подкулачниками высылали? Так и высылали. А их, чай, побольше вашего племени было.
— А это из какой деревни так выслали?
— Чудак человек! Я ж тебе объясняю: не деревню высылали, а немцев, — по слогам произнес Павел, — ежели где немцев серединка на половинку, то высылали немецкую серединку. А половинке праздник — дома да подворья без хозяев! Раскулачивай не хочу!
Но Юрген его не слушал. Лишь теребил за рукав, повторяя:
— Ты это точно знаешь? Ты это сам видел?
— Как же я мог видеть, коли я в лагере в это время был, — ответил, наконец, Павел, — я и узнал–то только месяц назад, когда первое письмо от матери получил, первое за все эти годы. Там знаешь, сколько новостей было: кого убило, кто без вести пропал, сеструха не знамо от кого родила, молчит, дед помер, племяша за колоски посадили, в общем, много всего случилось, но и о вас, немцах, строчка была, выслали, написано, всех немцев подчистую, как кулаков. Мать знает что говорит, даром что неграмотная. Так что все точно, никакой ошибки.
«Да нет же, конечно ошибка! — убеждал себя Юрген. — Не в том ошибка, что выслали ни за что. Ошибка в том, что ничего этого не было. Этого просто не могло быть! Есть лишь цепочка неправильно понятых слухов. Или нарочно перевранных. Ведь этот русский был в лагере, теперь вот в штрафном батальоне, люди там и там озлобленные, обиженные на власть, вот и распускают слухи. Такое и раньше было — клевета, измышления разные, отец рассказывал. И ему, и односельчанам в клубе. А война все это только усилила».
Но как ни убеждал себя Юрген, тревога не унималась. Было что–то в словах русского, что заставляло верить ему. Пусть не полностью, пусть на малую йоту, но и этой малости было слишком много для Юргена. Потому что перед глазами вдруг встала сестра с большим узлом в руках, а рядом муж ее Петер и два безликих ребенка, мальчик и девочка, цепляющие ее за широкую длинную юбку. «Обычное дело, Юрген», — сказала сестра. Они повернулись и побрели по жнивью к стоящим поодаль товарным вагонам с широко раздвинутыми дверями, в которые с трудом забрасывали узлы и залезали старики, женщины, дети. Со спины сестру было не узнать, обычная крестьянка, каких миллионы. И картинка сразу обезличилась, обернулась туманным воспоминанием из детства. Что–то такое он видел! «Как обычно» — вот что зацепило в словах Павла.
Diese waren Ivanen
Это были иваны. Погруженный в свои мысли Юрген проворонил момент их появления. Он–то ждал, что немцы с громкими криками посыплются сверху, а вместо этого по ходам сообщения просочились иваны и безмолвно наполнили ров. Юрген очнулся лишь тогда, когда Павел схватил его за шкирку, резко поднял, встряхнул и тут же зажал его голову под мышкой. Так что Юрген мог видеть только кирзовые сапоги подходивших солдат да слушать их разговоры.
— Ба, Колотовкин, живой!
— Для меня еще пулю не отлили!
— Наших–то сколько полегло!
— Наверху еще больше. Но мы фрицам тоже фитиль в задницу вставили. До самых их окопов гнали.
— Мы на дороге тоже дали им прикурить.
— А это что за блоха?
Тут в поле зрения возникли кожаные сапоги.
— Пленный, гражданин старший лейтенант! Свалился прямо на меня. Я ему промеж рогов, а потом: «Хенде хох!»[1] Он и лапки кверху: «Гитлер капут». Но взбрыкивает временами, так что я ему воли не даю.
