На пороге каюты появился мокрый Мактиг.
– Бенсон ранен! – закричал он. – Мы отнесли его в его каюту. Идёмте быстрее!
Пока мы пробирались по коридору, он объяснял:
– Нас развернуло волнами. Брус сорвался, протаранил рулевое колесо и ударил Бенсона. Не знаю, насколько серьёзно он ранен, но сейчас он без сознания. К счастью, как раз закончили сооружать штормовой якорь. Но если он не удержит – Боже, помоги нам!..
Бенсон лежал на койке, над ним склонилась Пен, у ног его стоял Чедвик, Я невольно бросил взгляд на портрет старого капитана. Лицо человека на постели постарело. Черта за чертой оно стало лицом с портрета. Все мелкие различия исчезли. Тот же тонкогубый неулыбчивый рот, те же глубокие складки от раздувающихся ноздрей к углам рта, те же запавшие глаза, окружённые паутиной крошечных морщин.
Я осмотрел Бенсона. На затылке вздулась большая шишка, но не было никаких следов пролома. Единственная открытая рана – трёхдюймовый порез над правой лодыжкой. Сердце бьётся ровно, дыхание ровное, глубокое и правильное. Я решил, что в его состоянии больше всего виновато нервное истощение, и удар по голове лишь приблизил обморок, который все равно случился бы. Конечно, было лёгкое сотрясение, и он некоторое время будет хромать, но ему повезло, и дольше он проспит, тем лучше. Я поделился с Пен этим мнением. Он встала и вышла – наверное, в одиночестве поплакать от облегчения. Я ввёл Бенсону успокоительное, перевязал рану и сел рядом.
Два часа спустя мы вышли из урагана так же внезапно, как оказались в нём. Море продолжало штормить, но было уже относительно спокойно, и едва стих высокий гул ветра, словно густое масло разлилось по нашим нервам. Большой парусиновый мешок – плавучий якорь – держал нас, направляя нос корабля против ветра и волн
Бенсон продолжал спать. Даже в глубоком сне его лицо не смягчалось, оставаясь жёстким, напряжённым и старым. Очень старым. Лицо с портрета.
4. ГАВАНЬ БЕНСОНА
Семьдесят часов спустя мы увидели остров; вначале как чёрточку на краю моря, как полоску слабого свечения на фоне голубого неба у самого горизонта. Когда мы приблизились, мираж приподнял остров, показались белые утёсы, песчаные пляжи и гигантские заросли; ещё ближе – и остров превратился в голубую полосу в двадцати милях от нас.
Часов двадцать Бенсон крепко проспал. Характерно, что, проснувшись, он прежде всего послал за капитаном Джонсоном и расспросил его о состоянии «Сьюзан Энн». Только после этого послал за мной и стал расспрашивать о своём собственном состоянии. Лицо его приобрело прежнее своё выражение. Большинство признаков возраста исчезло, морщины стали не столь глубоки, глаза меньше западали, И голос стал прежним, звучным, ничего общего со скрипучим, слегка завывающим голосом старого капитана; и из речи исчезли старинные обороты.
Но, осматривая его, я все чаще думал, что с ним произошла какая-то эмоциональная перемена, некое умственное напряжение отражалось на мышечных реакциях. Как будто вся его воля сосредоточилась на том, чтобы оставаться… самим собой. Как уставший пловец, который стремится держать голову над водой, борется с погружением, пытается преодолеть то, что тянет его вниз.
Опухоль на голове заметно спала, но когда я коснулся её, он сморщился. Бенсон настоял на том, чтобы снять повязку с его ноги, и сам осмотрел рану, а осмотрев, не стал спрашивать, скоро ли она заживёт. Опустил ноги на пол, проковылял к шкафу, где держал свою одежду, попросил прислать Мактига и отослал меня.
С тех пор он всё время проводил на палубе и в своей каюте. Меня встревожило то, что он явно избегал Пен. Он был с нею мягок, добр, но держался от неё как можно дальше – вернее, не подпускал к себе. Мне казалось, что он её чуть ли не боится. Если экипаж и заметил это, то приписал беспокойству Бенсона за состояние корабля. Собравшиеся в столовой требовали объяснений по поводу поведения Бенсона и его пустующего места, и Пен старательно пыталась всё уладить.
Ураган нанёс такой ущерб «Сьюзан Энн», который опечалил бы сердце любого, а уж тем более – Бенсона. Вся её красота была разбита, она превратилась в потрёпанную морскую развалину. Мы выбрались из урагана с обрубком фок-мачты; бизань-мачту так расшатало, что она не выдержала бы и одного паруса, даже если бы сохранился такелаж. Руль был цел, но совершенно бесполезен, поскольку штурвал сломался. Приходилось надеяться лишь на плавучий якорь, чтобы удерживаться против ветра и волн.
Клипер дал сильную течь, и команда постоянно работала у помп. Все шлюпки смыло, кроме капитанской гички и двух небольших лодок, которые каким-то чудом уцелели. Машинное отделение затопило, дизели вышли из строя, и один из них – непоправимо.
Ночью мы попали в течение и двигались со скоростью примерно три узла в час. Ветер стих, море успокоилось. Наблюдения показали, что мы находимся где-то на юго-востоке Багамского архипелага, примерно в ста пятидесяти милях к востоку от островов группы Кокос и к северу от Гаити. На карте поблизости был обозначен небольшой остров с пометкой «сомнительно». Других кораблей мы не встретили, но что рано или поздно нас подберут – казалось несомненным.
Но Бенсон не хотел быть подобранным. Маккензи со своим помощником Барнсом умудрились как-то залатать один из дизелей, хотя работал он очень ненадёжно.
Установили самодельное рулевое устройство, на месте фок-мачты, поставили временную мачту. И вот с такой оснасткой Бенсон поклялся, что приведёт «Сьюзан Энн» в любой порт. И не желал слушать возражения.
Но при первом же взгляде на остров свирепое упрямство, мрачность и неразговорчивость покинули его. Я находился поблизости и слышал, как Бенсон зовёт капитана Джонсона. По трапу с грохотом сбежал Мактиг, широко улыбаясь. Я остановил его.
– Что случилось, Майк?
– Большой Джим пришёл в себя, – ответил он. – И клянусь адом, как счастлива от этого Пен! А все этот остров. Он оказался гораздо лучшим врачом, чем вы.
– О чём вы, Майк?
– Остров, мой милый, остров! Старый добрый доктор Остров который вернул Большому Джиму себя. Мы направляемся туда и посмотрим, что он из себя представляет. И если там есть гавань, мы превратим её в косметический кабинет.
– Но, Майк, как мы туда доберёмся?
– При помощи полуразбитого дизеля, дубовых весел и могучих плеч, парень. Толкать и тянуть. Боже, вы только послушайте, как кричит Большой Джим! Я никогда не думал, что способен так радоваться его голосу. Не задерживайте меня, я лечу к Пен передать, что папочка наконец-то хочет её видеть.
Мы все ближе и ближе подходили к острову, пока не оказались всего в полумиле. И тут течение повернуло и понесло нас вдоль берега. Никакого следа бухты или места, где можно бросить якорь. От узкого белого пляжа поднимались почти отвесные высокие песчаные дюны, отмель тянулась очень далеко. На вершинах дюн со странной упорядоченностью росли кусты и одинокие пальмы. Они больше всего походили на пучки серо-зелёных волос на лбу гиганта, лицо которого скрывалось под водой. Ни одной дюны без кустов и хотя бы единственной пальмы с перистыми листьями над стройным узловатым стволом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
