Читаем без скачивания Личный ущерб - Скотт Туроу

Согласно предписаниям ККСО для операции «Петрос», Ивон обязана сопровождать Фивора абсолютно всюду: в суд, на различные встречи с настоящими и потенциальными клиентами… Короче, не спускать с него глаз. Обычно рабочий день Робби начинал рано, с заседаний в периферийных судебных округах. По этой причине через несколько дней выяснилось, что он должен каждое утро заезжать за Ивон. Потом они вместе являлись в офис, поддерживая версию об их любовной связи.

Специальная группа ФБР, занимающаяся материальным обеспечением агентов, поселила Ивон в южной части юрода в перестроенном здании размером с небольшую крепость.

Раньше здесь размещался магазин автозапчастей. Рядом стояли многоквартирные дома. Группа выбрала этот вариант, поскольку дом располагался на маршруте Фивора, когда он ехал на работу и обратно. Кроме того, в многоквартирном доме лучше обеспечивалась анонимность. Ивон совершенно ни к чему знакомства, ведь при этом обязательно возникали какие-то вопросы. А споткнуться можно даже на ерунде. А так Фивор высаживал ее в шесть вечера, и она до утра, когда белый сияющий «мерседес» тормозил у тротуара, порой ощущала себя невероятно одинокой.

Зато в машине Робби не давал ей скучать. Если он не говорил по телефону, номеронабиратель которого располагался на небольшой панели над табло контроля температуры, то читал Ивон лекцию по любому вопросу, какой приходил ему в голову. Слушая его излияния, она вспоминала слова отца о том, как иные мелют языком без перерыва, словно внутри прорвало трубу. Ну и болтун! Он вообще когда-нибудь молчит? Робби вроде как знакомил Ивон с деталями адвокатской практики, однако на самом деле красовался. Это было видно невооруженным глазом. Он довольно быстро распознал, что машина — единственное место, где можно не притворяться. Все проблемы оставались там, в офисе, а здесь, в «мерседесе», Робби чувствовал себя шаловливым школьником, который наконец дождался перемены, чтобы побеситься. Он постоянно пытался уточнить что-либо из личной жизни Ивон, либо комментировал их встречи с Сеннеттом и Макманисом. Она сидела, повернувшись к окну, наблюдая меняющийся пейзаж, или закрывала глаза и просто наслаждалась поездкой в такой шикарной машине.

Надпись на серебряной табличке на багажнике гласила, что это шестисотая модель. «Самая совершенная». Робби повторил эту фразу несколько раз. Кремовая кожа обивки салона с крошечными отверстиями для воздуха напоминала Ивон туфли, какие она никогда не могла себе позволить, а отделка под темный орех передней части навевала мысли о музее. Но самое большое впечатление на Ивон производила тишина внутри. В этой штуковине то, что находилось снаружи, было действительно снаружи. Тяжелая дверь закрывалась с глухим стуком, как шкатулка с драгоценностями. И Ивон попадала в другой мир.

Фивор купил «мерседес» несколько месяцев назад и до сих пор не пришел в себя от восторга. Не забывал упомянуть ошеломительную сумму, которую за него заплатил, — сто тридцать три тысячи долларов, — совершенно не смущаясь, что автомобиль стоит дороже любого из этих домов с четырьмя спальнями, мимо которых они проезжали. Робби чувствовал себя в элегантном салоне, как в крепости, вернее, в космическом корабле. На обратном пути из судебного округа Гринвуд он мог внезапно свернуть в частную клинику-интернат для престарелых, где содержалась его мать, или посетить Спарки, торговца электронными играми, которые покупал для одного адвоката-референта. Вскоре обнаружилось, что Фивор любит делать покупки. Он помнил обо всех распродажах, знал все экстравагантные брэнды и периодически останавливался у торговых центров. Внимательно осматривал ярко освещенные витрины, покупал кое-что, а затем звонил жене из машины, описывая, что привезет домой. Ну прямо как охотник на крупного зверя!

Фивора знали в каждом судебном округе. Он приятельствовал там со многими несколько десятилетий. Приезжал, и сразу начинались всякие истории, воспоминания, смех. Казалось, для Робби весь мир был одной братской общиной, местом для оживленной веселой беседы, где можно пошутить, порой безвкусно, и громко посмеяться. Прибывая для судебного разбирательства, на котором Робби надеялся выпотрошить ответчика, он первым делом с энтузиазмом приветствовал его адвоката. В фешенебельном магазине мужской одежды, где Фивор пополнял свой дорогой гардероб, у него имелся персональный продавец, Карлос, кубинский беженец, с ним Робби всякий раз при встрече крепко обнимался. В магазине было полно мужчин, таких как Робби, с аккуратной стрижкой и заносчивым видом. Они проверяли, идет ли им тот или иной предмет одежды, придирчиво рассматривая себя в многочисленных зеркалах. Иногда даже прохаживались с беспечной, преисполненной самодовольства усмешкой, так же как это делали на улице.

Однажды на третьей неделе января Робби вдруг воскликнул, что нужно повидаться с Харолдом, давним клиентом, пострадавшим при столкновении с автофургоном. Ивон с трудом удерживалась, чтобы не отвернуться, когда смотрела на Харолда. Он сидел в инвалидной коляске, странно смещенный в одну сторону, руки и лицо обезображены шрамами. А Робби, как ни в чем не бывало, взял Харолда за руку и с жаром заверял, будто он выглядит великолепно. Он без остановки проболтал почти двадцать минут, обсуждая фаворитов баскетбольной Средней десятки. В машине Робби поделился с Ивон надеждой, что Харолд поживет еще какое-то время. Ответчики — производитель автомобиля, дорожное управление штата, а также компания, которой принадлежал автофургон, — тянут дело уже почти девять лет, очевидно, рассчитывая, что Харолд умрет. Если он умрет, то компенсационные выплаты, которые в настоящее время исчисляются суммой в двадцать миллионов, уменьшатся до одной пятой. Причем большая часть денег пойдет на погашение медицинской страховки. Так что матери Харолда, которая встретила их, еще не старой, но с большим животом, в бесформенном платье, достанется пшик. За сыном ухаживала она, с тех пор как его бросила жена. Это произошло вскоре после несчастного случая.

— А как же твой гонорар? — сухо спросила Ивон. — Он ведь тоже уменьшится?

— Понимаешь, — ответил Робби, — хотя я и начинал с Питером Нойкриссом, но на него не похож. Тот при встрече, прежде чем поздоровается, принимался рассказывать вам о добре, которое творит в этом мире, вступаясь за любого пострадавшего. Это все слова. Правила нашей игры простые: люди пострадали, им больно — мы добиваемся для них денег в качестве компенсации за боль. И значение тут имеют только деньги. Это понимают все: судьи, присяжные, я, клиент, ответчики. Деньги. Все договорено заранее: сколько получат они, сколько мы. И если тебе будут говорить что-то другое, просто не верь. — Он твердо кивнул. — Таковы правила игры.

Как всегда, самоуверенность Фивора казалась Ивон несносной. Он все обо всех знал и понимал.

— Ты все повторяешь: «игра», «игра», — неожиданно произнесла она. — Я не понимаю, что это такое. Какая игра? Как в спорте? Или актерская? А может быть, это в том смысле, когда говорят: «Я сыграл с ними шутку»?

— И то, и другое, и третье, — промолвил Робби.

— Все равно не понимаю.

Он наморщил лоб и некоторое время молчал. Они проезжали пригород в том месте, где недавно построили дом с остроконечными крышами и небольшими наружными украшениями. Вдалеке двое мальчиков играли на холоде в тезербол[15].

— Хм, черт возьми, — проговорил наконец Робби, как всегда неспособный переносить собственное молчание. — Это просто игра. Жизнь — это игра. Понимаешь? В ней, на самом деле, нет никакого смысла, кроме получения кратковременного наслаждения. И больше ничего. Нам толкуют, будто Бог создал мир, где все разумно. Ничего подобного.

Заметив, что Ивон поморщилась, Робби заговорил с большим нажимом:

— Ну скажи мне, пожалуйста, какой смысл в том, что Лоррейн больна? Что в этом разумного? Почему она? Почему сейчас? Почему такая дерьмовая болезнь? Полнейший абсурд. Или давай вспомним дела, которыми занимаемся последнее время. Токарь, сорок девять лет. Станок ломается, он выключает рубильник и начинает его чинить. Проходит мимо мастер и думает, что рубильник выключил какой-то шутник (порой такое случалось по два раза на день), и включает его. У парня полруки как не бывало. Пожарный. В свободное от работы время моет окна в чьем-то доме, подрабатывает. Казалось бы, что в этом плохого? Отходит на пару минут, чтобы взять еще моющего средства, а в это время трехлетний ребенок залезает на табуретку, выглядывает в окно и падает. Мгновенная смерть. Или, в конце концов, Харолд. Он ведь работал в торговле, был веселый парень. Вот именно, был. А через минуту превратился в фрикадельку в инвалидном кресле.

Так что это игра. Ты бьешь решающий пенальти, мяч попадает в штангу, и команда проигрывает чемпионат мира. Идешь в раздевалку и плачешь. На самом деле, в жизни царят хаос и мрак, и когда мы притворяемся, будто это не так, это и есть игра. Мы все играем на сцене. Произносим свой текст. Играем того, кем пытаемся в данный момент быть. Адвоката. Супруга. А сами в глубине души-то знаем, что в жизни, помимо этого, больше нет никакого смысла. Только порой не можем решиться произнести это вслух. Понятно? — Робби повернулся к ней, хотя на шоссе было оживленно. В его взгляде мелькало что-то пугающее. — Понятно? — спросил он.